Когда же рассказал он,
в чем дело, она всплеснула руками и сказала, что нужно идти прямо к частному, что квартальный надует, пообещается и станет водить; а лучше всего идти прямо к частному, что он даже ей знаком, потому что Анна, чухонка, служившая прежде у нее в кухарках, определилась теперь к частному в няньки, что она часто видит его самого, как он проезжает мимо их дома, и что он бывает также всякое воскресенье в церкви, молится, а в то же время весело смотрит на всех, и что, стало быть, по всему видно, должен быть добрый человек.
Неточные совпадения
Один директор, будучи добрый человек и желая вознаградить его за долгую службу, приказал дать ему что-нибудь поважнее,
чем обыкновенное переписыванье; именно из готового уже
дела велено было ему сделать какое-то отношение
в другое присутственное место;
дело состояло только
в том, чтобы переменить заглавный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица
в третье.
Ни один раз
в жизни не обратил он внимания на то,
что делается и происходит всякий
день на улице, на
что, как известно, всегда посмотрит его же брат, молодой чиновник, простирающий до того проницательность своего бойкого взгляда,
что заметит даже, у кого на другой стороне тротуара отпоролась внизу панталон стремешка, —
что вызывает всегда лукавую усмешку на лице его.
В девятом часу утра, именно
в тот час, когда улицы покрываются идущими
в департамент, начинает он давать такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем носам,
что бедные чиновники решительно не знают, куда
девать их.
Потом, правда, приходила жена, плачась,
что муж-де был пьян и потому дешево взялся; но гривенник, бывало, один прибавишь, и
дело в шляпе.
А вот я лучше приду к нему
в воскресный
день утром: он после канунешной субботы будет косить глазом и заспавшись, так ему нужно будет опохмелиться, а жена денег не даст, а
в это время я ему гривенничек и того,
в руку, он и будет сговорчивее и шинель тогда и того…» Так рассудил сам с собою Акакий Акакиевич, ободрил себя и дождался первого воскресенья, и, увидев издали,
что жена Петровича куда-то выходила из дому, он прямо к нему.
Как же,
в самом
деле, на
что, на какие деньги ее сделать?
Казалось, он чувствовал
в полной мере,
что сделал немалое
дело и
что вдруг показал
в себе бездну, разделяющую портных, которые подставляют только подкладки и переправляют, от тех, которые шьют заново.
В самом
деле, две выгоды: одно то,
что тепло, а другое,
что хорошо.
Он просто не знал, как ему быть, куда
деть руки, ноги и всю фигуру свою; наконец подсел он к игравшим, смотрел
в карты, засматривал тому и другому
в лица и чрез несколько времени начал зевать, чувствовать,
что скучно, тем более
что уж давно наступило то время,
в которое он, по обыкновению, ложился спать.
Поутру рано отправился он к частному; но сказали,
что спит; он пришел
в десять — сказали опять: спит; он пришел
в одиннадцать часов — сказали: да нет частного дома; он
в обеденное время — но писаря
в прихожей никак не хотели пустить его и хотели непременно узнать, за каким
делом и какая надобность привела и
что такое случилось.
Так
что, наконец, Акакий Акакиевич раз
в жизни захотел показать характер и сказал наотрез,
что ему нужно лично видеть самого частного,
что они не смеют его не допустить,
что он пришел из департамента за казенным
делом, а
что вот как он на них пожалуется, так вот тогда они увидят.
Вместо того, чтобы обратить внимание на главный пункт
дела, он стал расспрашивать Акакия Акакиевича: да почему он так поздно возвращался, да не заходил ли он и не был ли
в каком непорядочном доме, так
что Акакий Акакиевич сконфузился совершенно и вышел от него, сам не зная, возымеет ли надлежащий ход
дело о шинели, или нет.
Один кто-то, движимый состраданием, решился по крайней мере помочь Акакию Акакиевичу добрым советом, сказавши, чтоб он пошел не к квартальному, потому
что хоть и может случиться,
что квартальный, желая заслужить одобрение начальства, отыщет каким-нибудь образом шинель, но шинель всё-таки останется
в полиции, если он не представит законных доказательств,
что она принадлежит ему; а лучше всего, чтобы он обратился к одному значительному лицу,
что значительное лицо, спишась и снесясь с кем следует, может заставить успешнее идти
дело.
Хотя, впрочем, этому и не было никакой причины, потому
что десяток чиновников, составлявших весь правительственный механизм канцелярии, и без того был
в надлежащем страхе: завидя его издали, оставлял уже
дело и ожидал стоя
в вытяжку, пока начальник пройдет через комнату.
—
Что вы, милостивый государь, — продолжал он отрывисто, — не знаете порядка? куда вы зашли? не знаете, как водятся
дела? Об этом вы бы должны были прежде подать просьбу
в канцелярию; она пошла бы к столоначальнику, к начальнику отделения, потом передана была бы секретарю, а секретарь доставил бы ее уже мне…
Но кто бы мог вообразить,
что здесь еще не всё об Акакии Акакиевиче,
что суждено ему на несколько
дней прожить шумно после своей смерти, как бы
в награду за непримеченную никем жизнь?
Мысль о нем до такой степени тревожила его,
что неделю спустя он решился даже послать к нему чиновника узнать,
что он и как и нельзя ли
в самом
деле чем помочь ему; и когда донесли ему,
что Акакий Акакиевич умер скоропостижно
в горячке, он остался даже пораженным, слышал упреки совести и весь
день был не
в духе.
Бледный, перепуганный и без шинели, вместо того чтобы к Каролине Ивановне, он приехал к себе, доплелся кое-как до своей комнаты и провел ночь весьма
в большом беспорядке, так
что на другой
день поутру за чаем дочь ему сказала прямо: «Ты сегодня совсем бледен, папа».
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он,
в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Неточные совпадения
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и
в самом
деле // Без элегических затей // Весна моих промчалась
дней // (
Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать лет?
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые
дни? //
Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, //
В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и
день забот, // Благословен и тьмы приход!
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но
дело в том, //
Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный
день // Давать насильственную тень.
Бывало, он еще
в постеле: // К нему записочки несут. //
Что? Приглашенья?
В самом
деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест
в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Всего,
что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, //
Что знал он тверже всех наук, //
Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, //
Что занимало целый
день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За
что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.