Неточные совпадения
— Да так, хоть
ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей-богу, поколочу!
— Как же хочешь
ты со
мною биться? разве на кулаки?
— Ну, давай на кулаки! — говорил Тарас Бульба, засучив рукава, — посмотрю
я, что за человек
ты в кулаке!
— Да он славно бьется! — говорил Бульба, остановившись. — Ей-богу, хорошо! — продолжал он, немного оправляясь, — так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет козак! Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! — И отец с сыном стали целоваться. — Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как
меня тузил; никому не спускай! А все-таки на
тебе смешное убранство: что это за веревка висит? А
ты, бейбас, что стоишь и руки опустил? — говорил он, обращаясь к младшему, — что ж
ты, собачий сын, не колотишь
меня?
— Э, да
ты мазунчик, как
я вижу! — говорил Бульба.
Думал ли
я видеть
тебя, Ремень?» И витязи, собравшиеся со всего разгульного мира восточной России, целовались взаимно; и тут понеслись вопросы: «А что Касьян?
— Как не можно? Как же
ты говоришь: не имеем права? Вот у
меня два сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни тот, ни другой не был на войне, а
ты говоришь — не имеем права; а
ты говоришь — не нужно идти запорожцам.
— Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила, чтобы человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему христианству не было от него никакой пользы? Так на что же мы живем, на какого черта мы живем? растолкуй
ты мне это.
Ты человек умный,
тебя недаром выбрали в кошевые, растолкуй
ты мне, на что мы живем?
«Постой же
ты, чертов кулак! — сказал Бульба про себя, —
ты у
меня будешь знать!» И положил тут же отмстить кошевому.
— Скажи, кто
ты?
Мне кажется, как будто
я знал
тебя или видел где-нибудь?
— Панночка видала
тебя с городского валу вместе с запорожцами. Она сказала
мне: «Ступай скажи рыцарю: если он помнит
меня, чтобы пришел ко
мне; а не помнит — чтобы дал
тебе кусок хлеба для старухи, моей матери, потому что
я не хочу видеть, как при
мне умрет мать. Пусть лучше
я прежде, а она после
меня. Проси и хватай его за колени и ноги. У него также есть старая мать, — чтоб ради ее дал хлеба!»
— Хорошо, будет. Стой здесь, возле воза, или, лучше, ложись на него:
тебя никто не увидит, все спят;
я сейчас ворочусь.
— Вставай, идем! Все спят, не бойся! Подымешь ли
ты хоть один из этих хлебов, если
мне будет несподручно захватить все?
— Нет,
я не в силах ничем возблагодарить
тебя, великодушный рыцарь, — сказала она, и весь колебался серебряный звук ее голоса. — Один Бог может возблагодарить
тебя; не
мне, слабой женщине…
— Что
тебе нужно? чего
ты хочешь? прикажи
мне!
Погублю, погублю! и погубить себя для
тебя, клянусь святым крестом,
мне так сладко… но не в силах сказать того!
— Отчего же
ты так печальна? Скажи
мне, отчего
ты так печальна?
За что же
ты, Пречистая Божья Матерь, за какие грехи, за какие тяжкие преступления так неумолимо и беспощадно гонишь
меня?
Клянусь моим рождением и всем, что
мне мило на свете,
ты не умрешь!
Если же выйдет уже так и ничем — ни силой, ни молитвой, ни мужеством — нельзя будет отклонить горькой судьбы, то мы умрем вместе; и прежде
я умру, умру перед
тобой, у твоих прекрасных коленей, и разве уже мертвого
меня разлучат с
тобою.
— Не обманывай, рыцарь, и себя и
меня, — говорила она, качая тихо прекрасной головой своей, — знаю и, к великому моему горю, знаю слишком хорошо, что
тебе нельзя любить
меня; и знаю
я, какой долг и завет твой:
тебя зовут отец, товарищи, отчизна, а мы — враги
тебе.
«Садись, Кукубенко, одесную
меня! — скажет ему Христос, —
ты не изменил товариществу, бесчестного дела не сделал, не выдал в беде человека, хранил и сберегал мою церковь».
— Вот
я следом за
тобою!..» А сам все отбивался от наступавших.
— Слушай, Янкель! — сказал Тарас жиду, который начал перед ним кланяться и запер осторожно дверь, чтобы их не видели. —
Я спас твою жизнь, —
тебя бы разорвали, как собаку, запорожцы; теперь твоя очередь, теперь сделай
мне услугу!
—
Я бы не просил
тебя.
Я бы сам, может быть, нашел дорогу в Варшаву; но
меня могут как-нибудь узнать и захватить проклятые ляхи, ибо
я не горазд на выдумки. А вы, жиды, на то уже и созданы. Вы хоть черта проведете; вы знаете все штуки; вот для чего
я пришел к
тебе! Да и в Варшаве
я бы сам собою ничего не получил. Сейчас запрягай воз и вези
меня!
—
Ты, жид, это
мне говоришь?
— Эге-ге! — сказал гайдук. — А
я знаю, приятель,
ты кто:
ты сам из тех, которые уже сидят у
меня. Постой же,
я позову сюда наших..
Упрямец! ускакал! // Нет ну́жды,
я тебя нечаянно сыскал, // И просим-ка со мной, сейчас, без отговорок: // У князь-Григория теперь народу тьма, // Увидишь человек нас сорок, // Фу! сколько, братец, там ума! // Всю ночь толкуют, не наскучат, // Во-первых, напоят шампанским на убой, // А во-вторых, таким вещам научат, // Каких, конечно, нам не выдумать с тобой.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
«
Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен
я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю
я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь
я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Не
ты ль, с отрадой и любовью, // Слова надежды
мне шепнул?