Неточные совпадения
Фекла. Как не быть седому волосу, на то живет человек. Смотри ты! Тою ему не угодишь,
другой не угодишь. Да у
меня есть на примете такой капитан, что ты ему и под плечо не подойдешь, а говорит-то — как труба; в алгалантьерстве служит.
Подколесин. Да врешь,
я посмотрю в зеркало; где ты выдумала седой волос? Эй, Степан, принеси зеркало! Или нет, постой,
я пойду сам. Вот еще боже сохрани. Это хуже, чем оспа. (Уходит в
другую комнату.)
Кочкарев. Ну полно:
я сыщу тебе
другое зеркало.
Подколесин. Да, сыщешь. Знаю
я эти
другие зеркала. Целым десятком кажет старее, и рожа выходит косяком.
Кочкарев. Послушай, ведь
я бы должен больше на тебя сердиться. Ты от
меня, твоего
друга, все скрываешь. Жениться ведь задумал?
Подколесин (надевая воротнички).Проклятая прачка, так скверно накрахмалила воротнички — никак не стоят. Ты ей скажи, Степан, что если она, глупая, так будет гладить белье, то
я найму
другую. Она, верно, с любовниками проводит время, а не гладит.
Вообще,
я вам доложу, язык довольно легкий, наши матросы в три дни каких-нибудь стали совершенно понимать
друг друга.
Яичница (в сторону).Ну, об этом заботься кто
другой. А
я пойду да обсмотрю со двора дом и флигеля: если только все как следует, так сего же вечера добьюсь дела. Эти женишки
мне не опасны — народ что-то больно жиденький. Таких невесты не любят.
Кочкарев. Да что же за беда? Ведь иным плевали несколько раз, ей-богу.
Я знаю тоже одного: прекраснейший собой мужчина, румянец во всю щеку; до тех пор егозил и надоедал своему начальнику о прибавке жалованья, что тот наконец не вынес — плюнул в самое лицо, ей-богу! «Вот тебе, говорит, твоя прибавка, отвяжись, сатана!» А жалованья, однако же, все-таки прибавил. Так что ж из того, что плюнет? Если бы,
другое дело, был далеко платок, а то ведь он тут же, в кармане, — взял да и вытер.
Стучатся: кто-нибудь из них, верно;
я бы не хотел теперь с ними встретиться. Нет ли у вас там
другого выхода?
Яичница. Как же
мне старуха сваха… Ах она бестия эдакая, изверг рода челове… (В сторону.)Однако ж он, может быть, и врет. Под строжайший допрос старуху, и если только правда… ну…
я заставлю запеть ее не так, как
другие поют.
Жевакин (громко).Нет, позвольте, уж этого
я никак не просил вас говорить. Что-нибудь замолвить в мой профит, похвалить —
другое дело; а чтобы эдаким образом, эдакими словами — уж извольте разве кого-нибудь
другого, а уж
я слуга покорный!
Подколесин. Ну, так если нет, так позвольте
мне и в
другое время, вечерком когда-нибудь…
Кочкарев (соединяя руки). Ну, бог вас благословит! Согласен и одобряю ваш союз. Брак — это есть такое дело… Это не то, что взял извозчика, да и поехал куды-нибудь; это обязанность совершенно
другого рода, это обязанность… Теперь вот только
мне времени нет, а после
я расскажу тебе, что это за обязанность. Ну, Иван Кузьмич, поцелуй свою невесту. Ты теперь можешь это сделать. Ты теперь должен это сделать.
Кочкарев. Ничего, брат,
я рад сам. Ну, подойди,
я тебя поцелую. (Целует его в одну щеку, а потом в
другую.)Дай бог, чтоб ты прожил благополучно (целуются),в довольстве и достатке; детей бы нажили кучу…
Подколесин. Благодарю, брат. Именно наконец теперь только
я узнал, что такое жизнь. Теперь предо
мною открылся совершенно новый мир, теперь
я вот вижу, что все это движется, живет, чувствует, эдак как-то испаряется, как-то эдак, не знаешь даже сам, что делается. А прежде
я ничего этого не видел, не понимал, то есть просто был лишенный всякого сведения человек, не рассуждал, не углублялся и жил вот, как и всякий
другой человек живет.
Фекла.
Я уж не знаю где; не вышел ли на
другой выход, по черной лесенке, или не сидит ли в комнате Арины Пантелеймоновны?
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь
я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду
я зевать // И о былом воспоминать?
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Мне памятно
другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу
я счастливое стремя… // И ножку чувствую в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) //
Меня пленяло: за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал
я. Помните ль,
друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые
друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. // Люблю ее, мой
друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.