Неточные совпадения
— Так
ты думаешь, земляк,
что плохо пойдет наша пшеница? — говорил человек, с вида похожий на заезжего мещанина, обитателя какого-нибудь местечка, в пестрядевых, запачканных дегтем и засаленных шароварах, другому, в синей, местами уже с заплатами, свитке и с огромною шишкою на лбу.
— Слышал ли
ты,
что поговаривают в народе? — продолжал с шишкою на лбу, наводя на него искоса свои угрюмые очи.
Видишь ли
ты тот старый, развалившийся сарай,
что вон-вон стоит под горою?
— Эх, хват! за это люблю! — говорил Черевик, немного подгулявши и видя, как нареченный зять его налил кружку величиною с полкварты и, нимало не поморщившись, выпил до дна, хватив потом ее вдребезги. —
Что скажешь, Параска? Какого я жениха
тебе достал! Смотри, смотри, как он молодецки тянет пенную!..
— Э, как бы не так, посмотрела бы
ты,
что там за парубок! Одна свитка больше стоит,
чем твоя зеленая кофта и красные сапоги. А как сивуху важнодует!.. Черт меня возьми вместе с
тобою, если я видел на веку своем, чтобы парубок духом вытянул полкварты не поморщившись.
— Э!
чем же он сорванец! Ах
ты, безмозглая башка! слышишь!
чем же он сорванец! Куда же
ты запрятал дурацкие глаза свои, когда проезжали мы мельницы; ему хоть бы тут же, перед его запачканным в табачище носом, нанесли жинке его бесчестье, ему бы и нуждочки не было.
— Эге! да
ты, как я вижу, слова не даешь мне выговорить! А
что это значит? Когда это бывало с
тобою? Верно, успел уже хлебнуть, не продавши ничего…
«Туда к черту! Вот
тебе и свадьба! — думал он про себя, уклоняясь от сильно наступавшей супруги. — Придется отказать доброму человеку ни за
что ни про
что. Господи боже мой, за
что такая напасть на нас грешных! и так много всякой дряни на свете, а
ты еще и жинок наплодил!»
— Тьфу, дьявол! да
тебя не на шутку забрало. Уж не с досады ли,
что сам навязал себе невесту?
—
Что, кума, — вскричал вошедший кум, —
тебя все еще трясет лихорадка?
— Бог знает,
что говоришь
ты, кум! Как можно, чтобы черта впустил кто-нибудь в шинок? Ведь у него же есть, слава богу, и когти на лапах, и рожки на голове.
—
Ты видишь,
что я еще не умывался, — продолжал Черевик, зевая и почесывая спину и стараясь, между прочим, выиграть время для своей лени.
— За
что же это, кум, на нас напасть такая?
Тебе еще ничего;
тебя винят, по крайней мере, за то,
что у другого украл; но за
что мне, несчастливцу, недобрый поклеп такой: будто у самого себя стянул кобылу? Видно, нам, кум, на роду уже написано не иметь счастья!
—
Что с
тобою, Солопий? — сказал вошедший в это время Грицько. — Кто это связал
тебя?
—
Что ж
ты, кум, так не уважил такого славного парубка?
— Вот, как видишь, — продолжал Черевик, оборотясь к Грицьку, — наказал бог, видно, за то,
что провинился перед
тобою. Прости, добрый человек! Ей-Богу, рад бы был сделать все для
тебя… Но
что прикажешь? В старухе дьявол сидит!
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками его за ноги, закричав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!»
Что прикажешь делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку на стену, вывел он его потихоньку из хаты: «Если
ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец твой, вот уже он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощается с твоею макушей!» Сказавши это, дал он ему легонькою рукою стусана в затылок, так
что Петрусь, невзвидя земли, полетел стремглав.
«Знаю,
чего недостает
тебе: вот
чего!» Тут брякнул он с бесовскою усмешкою кожаным, висевшим у него возле пояса, кошельком.
— Видишь ли
ты, стоят перед
тобою три пригорка? Много будет на них цветов разных; но сохрани
тебя нездешняя сила вырвать хоть один. Только же зацветет папоротник, хватай его и не оглядывайся,
что бы
тебе позади ни чудилось.
— Гляди, Петро, станет перед
тобою сейчас красавица: делай все,
что ни прикажет, не то пропал навеки!» Тут разделил он суковатою палкою куст терновника, и перед ними показалась избушка, как говорится, на курьих ножках.
— О, не дрожи, моя красная калиночка! Прижмись ко мне покрепче! — говорил парубок, обнимая ее, отбросив бандуру, висевшую на длинном ремне у него на шее, и садясь вместе с нею у дверей хаты. —
Ты знаешь,
что мне и часу не видать
тебя горько.
—
Что? — сказал он, будто проснувшись. —
Что я хочу жениться, а
ты выйти за меня замуж — говорил.
—
Что станешь делать с ним? Притворился старый хрен, по своему обыкновению, глухим: ничего не слышит и еще бранит,
что шатаюсь бог знает где, повесничаю и шалю с хлопцами по улицам. Но не тужи, моя Галю! Вот
тебе слово козацкое,
что уломаю его.
— Бог с ним, моя красавица! Мало ли
чего не расскажут бабы и народ глупый.
Ты себя только потревожишь, станешь бояться, и не заснется
тебе покойно.
— Знаю, — продолжал высокий человек, — Левко много наговорил
тебе пустяков и вскружил твою голову (тут показалось парубку,
что голос незнакомца не совсем незнаком и как будто он когда-то его слышал). Но я дам себя знать Левку! — продолжал все так же незнакомец. — Он думает,
что я не вижу всех его шашней. Попробует он, собачий сын, каковы у меня кулаки.
— Ну, сват, вспомнил время! Тогда от Кременчуга до самых Ромен не насчитывали и двух винниц. А теперь… Слышал ли
ты,
что повыдумали проклятые немцы? Скоро, говорят, будут курить не дровами, как все честные христиане, а каким-то чертовским паром. — Говоря эти слова, винокур в размышлении глядел на стол и на расставленные на нем руки свои. — Как это паром — ей-богу, не знаю!
— И не думай, сват!
Ты не знаешь, верно,
что случилось с покойною тещею моей?
Хлопцы, слышали ли вы?
Наши ль головы не крепки!
У кривого головы
В голове расселись клепки.
Набей, бондарь, голову
Ты стальными обручами!
Вспрысни, бондарь, голову
Батогами, батогами!
Голова наш сед и крив;
Стар, как бес, а
что за дурень!
Прихотлив и похотлив:
Жмется к девкам… Дурень, дурень!
И
тебе лезть к парубкам!
Тебя б нужно в домовину,
По усам до по шеям!
За чуприну! за чуприну!
— А не лжешь ли
ты, пан писарь?
Что, если этот сорванец сидит теперь у меня в коморе?
— Скажи, пожалуйста, — с такими словами она приступила к нему, —
ты не свихнул еще с последнего ума? Была ли в одноглазой башке твоей хоть капля мозгу, когда толкнул
ты меня в темную комору? счастье,
что не ударилась головою об железный крюк. Разве я не кричала
тебе,
что это я? Схватил, проклятый медведь, своими железными лапами, да и толкает! Чтоб
тебя на том свете толкали черти!..
— Да, я вижу,
что это
ты! — сказал голова, очнувшись. —
Что скажешь, пан писарь, не шельма этот проклятый сорвиголова?
—
Что и говорить! Это всякий уже знает, пан голова. Все знают, как
ты выслужил царскую ласку. Признайся теперь, моя правда вышла: хватил немного на душу греха, сказавши,
что поймал этого сорванца в вывороченном тулупе?
— Добро
ты, одноглазый сатана! — вскричала она, приступив к голове, который попятился назад и все еще продолжал ее мерять своим глазом. — Я знаю твой умысел:
ты хотел,
ты рад был случаю сжечь меня, чтобы свободнее было волочиться за дивчатами, чтобы некому было видеть, как дурачится седой дед.
Ты думаешь, я не знаю, о
чем говорил
ты сего вечера с Ганною? О! я знаю все. Меня трудно провесть и не твоей бестолковой башке. Я долго терплю, но после не прогневайся…
— Помилуй, пан голова! — закричали некоторые, кланяясь в ноги. — Увидел бы
ты, какие хари: убей бог нас, и родились и крестились — не видали таких мерзких рож. Долго ли до греха, пан голова, перепугают доброго человека так,
что после ни одна баба не возьмется вылить переполоху.
—
Чем наградить
тебя, парубок? Я знаю,
тебе не золото нужно:
ты любишь Ганну; но суровый отец мешает
тебе жениться на ней. Он теперь не помешает; возьми, отдай ему эту записку…
— Вот
что! — сказал голова, разинувши рот. — Слышите ли вы, слышите ли: за все с головы спросят, и потому слушаться! беспрекословно слушаться! не то, прошу извинить… А
тебя, — продолжал он, оборотясь к Левку, — вследствие приказания комиссара, — хотя чудно мне, как это дошло до него, — я женю; только наперед попробуешь
ты нагайки! Знаешь — ту,
что висит у меня на стене возле покута? Я поновлю ее завтра… Где
ты взял эту записку?
— Я отлучался, — сказал он, — вчера ввечеру еще в город и встретил комиссара, вылезавшего из брички. Узнавши,
что я из нашего села, дал он мне эту записку и велел на словах
тебе сказать, батько,
что заедет на возвратном пути к нам пообедать.
— Свадьбу? Дал бы я
тебе свадьбу!.. Ну, да для именитого гостя… завтра вас поп и обвенчает. Черт с вами! Пусть комиссар увидит,
что значит исправность! Ну, ребята, теперь спать! Ступайте по домам!.. Сегодняшний случай припомнил мне то время, когда я… — При сих словах голова пустил обыкновенный свой важный и значительный взгляд исподлобья.
Приснись
тебе все,
что есть лучшего на свете; но и то не будет лучше нашего пробуждения!» Перекрестив ее, закрыл он окошко и тихонько удалился.
А как еще впутается какой-нибудь родич, дед или прадед, — ну, тогда и рукой махни: чтоб мне поперхнулось за акафистом великомученице Варваре, если не чудится,
что вот-вот сам все это делаешь, как будто залез в прадедовскую душу или прадедовская душа шалит в
тебе…
Чем они промышляют на самом деле, знать
тебе нечего.
— Ладно! — провизжала одна из ведьм, которую дед почел за старшую над всеми потому,
что личина у ней была чуть ли не красивее всех. — Шапку отдадим
тебе, только не прежде, пока сыграешь с нами три раза в дурня!
К счастью еще,
что у ведьмы была плохая масть; у деда, как нарочно, на ту пору пары. Стал набирать карты из колоды, только мочи нет: дрянь такая лезет,
что дед и руки опустил. В колоде ни одной карты. Пошел уже так, не глядя, простою шестеркою; ведьма приняла. «Вот
тебе на! это
что? Э-э, верно, что-нибудь да не так!» Вот дед карты потихоньку под стол — и перекрестил: глядь — у него на руках туз, король, валет козырей; а он вместо шестерки спустил кралю.
Дед, взявши за руку потихоньку, разбудил ее: «Здравствуй, жена! здорова ли
ты?» Та долго смотрела, выпуча глаза, и, наконец, уже узнала деда и рассказала, как ей снилось,
что печь ездила по хате, выгоняя вон лопатою горшки, лоханки, и черт знает
что еще такое.
Ну, скажешь что-нибудь подобное там, ведь
тебя же осмеют все!»
Что ж бы, вы думали, он сказал на это?
— Так
ты, кум, еще не был у дьяка в новой хате? — говорил козак Чуб, выходя из дверей своей избы, сухощавому, высокому, в коротком тулупе, мужику с обросшею бородою, показывавшею,
что уже более двух недель не прикасался к ней обломок косы, которым обыкновенно мужики бреют свою бороду за неимением бритвы. — Там теперь будет добрая попойка! — продолжал Чуб, осклабив при этом свое лицо. — Как бы только нам не опоздать.
— То-то
что нет, — выговорил Чуб с некоторою досадою на неизменное равнодушие кума. —
Тебе небось и нужды нет.
— Зачем
ты пришел сюда? — так начала говорить Оксана. — Разве хочется, чтобы выгнала за дверь лопатою? Вы все мастера подъезжать к нам. Вмиг пронюхаете, когда отцов нет дома. О, я знаю вас!
Что, сундук мой готов?
—
Что мне до матери?
ты у меня мать, и отец, и все,
что ни есть дорогого на свете. Если б меня призвал царь и сказал: «Кузнец Вакула, проси у меня всего,
что ни есть лучшего в моем царстве, все отдам
тебе. Прикажу
тебе сделать золотую кузницу, и станешь
ты ковать серебряными молотами». — «Не хочу, — сказал бы я царю, — ни каменьев дорогих, ни золотой кузницы, ни всего твоего царства: дай мне лучше мою Оксану!»
— Видишь, какой
ты! Только отец мой сам не промах. Увидишь, когда он не женится на твоей матери, — проговорила, лукаво усмехнувшись, Оксана. — Однако ж дивчата не приходят…
Что б это значило? Давно уже пора колядовать. Мне становится скучно.