Неточные совпадения
Но у нас, не извольте гневаться,
такой обычай:
как дадут кому люди
какое прозвище, то и во веки веков останется оно.
Фома Григорьевич раз ему насчет этого славную сплел присказку: он рассказал ему,
как один школьник, учившийся у какого-то дьяка грамоте, приехал к отцу и стал
таким латыньщиком, что позабыл даже наш язык православный.
«Проклятые грабли! — закричал школьник, ухватясь рукою за лоб и подскочивши на аршин, —
как же они, черт бы спихнул с мосту отца их, больно бьются!»
Так вот
как!
Еще напугаешь добрых людей
так, что пасичника, прости господи,
как черта, все станут бояться.
Прошу, однако ж, не слишком закладывать назад руки и,
как говорится, финтить, потому что дороги по хуторам нашим не
так гладки,
как перед вашими хоромами.
Зато уже
как пожалуете в гости, то дынь подадим
таких,
каких вы отроду, может быть, не ели; а меду, и забожусь, лучшего не сыщете на хуторах.
Но ни один из прохожих и проезжих не знал, чего ей стоило упросить отца взять с собою, который и душою рад бы был это сделать прежде, если бы не злая мачеха, выучившаяся держать его в руках
так же ловко,
как он вожжи своей старой кобылы, тащившейся, за долгое служение, теперь на продажу.
Своенравная,
как она в те упоительные часы, когда верное зеркало
так завидно заключает в себе ее полное гордости и ослепительного блеска чело, лилейные плечи и мраморную шею, осененную темною, упавшею с русой головы волною, когда с презрением кидает одни украшения, чтобы заменить их другими, и капризам ее конца нет, — она почти каждый год переменяла свои окрестности, выбирая себе новый путь и окружая себя новыми, разнообразными ландшафтами.
— Вишь,
как ругается! — сказал парубок, вытаращив на нее глаза,
как будто озадаченный
таким сильным залпом неожиданных приветствий, — и язык у нее, у столетней ведьмы, не заболит выговорить эти слова.
Жилки ее вздрогнули, и сердце забилось
так,
как еще никогда, ни при
какой радости, ни при
каком горе: и чудно и любо ей показалось, и сама не могла растолковать, что делалось с нею.
— Ну, Солопий, вот,
как видишь, я и дочка твоя полюбили друг друга
так, что хоть бы и навеки жить вместе.
— Вот
как раз до того теперь, чтобы женихов отыскивать! Дурень, дурень! тебе, верно, и на роду написано остаться
таким! Где ж
таки ты видел, где ж
таки ты слышал, чтобы добрый человек бегал теперь за женихами? Ты подумал бы лучше,
как пшеницу с рук сбыть; хорош должен быть и жених там! Думаю, оборваннейший из всех голодрабцев.
— Э,
как бы не
так, посмотрела бы ты, что там за парубок! Одна свитка больше стоит, чем твоя зеленая кофта и красные сапоги. А
как сивуху важнодует!.. Черт меня возьми вместе с тобою, если я видел на веку своем, чтобы парубок духом вытянул полкварты не поморщившись.
Совершенно провалившийся между носом и острым подбородком рот, вечно осененный язвительною улыбкой, небольшие, но живые,
как огонь, глаза и беспрестанно меняющиеся на лице молнии предприятий и умыслов — все это
как будто требовало особенного,
такого же странного для себя костюма,
какой именно был тогда на нем.
— Куда теперь ему бледнеть! — подхватил другой, — щеки у него расцвели,
как мак; теперь он не Цыбуля, а буряк — или, лучше, сама красная свитка,которая
так напугала людей.
— Э, кум! оно бы не годилось рассказывать на ночь; да разве уже для того, чтобы угодить тебе и добрым людям (при сем обратился он к гостям), которым, я примечаю, столько же,
как и тебе, хочется узнать про эту диковину. Ну, быть
так. Слушайте ж!
Угнездился в том самом сарае, который, ты видел, развалился под горою и мимо которого ни один добрый человек не пройдет теперь, не оградив наперед себя крестом святым, и стал черт
такой гуляка,
какого не сыщешь между парубками.
Жид рассмотрел хорошенько свитку: сукно
такое, что и в Миргороде не достанешь! а красный цвет горит,
как огонь,
так что не нагляделся бы!
Как вот раз, под вечерок, приходит какой-то человек: «Ну, жид, отдавай свитку мою!» Жид сначала было и не познал, а после,
как разглядел,
так и прикинулся, будто в глаза не видал.
— Но ведь
так закричал,
как будто давят его!
—
Так,
как будто бы два человека: один наверху, другой нанизу; который из них черт, уже и не распознаю!
Зевая и потягиваясь, дремал Черевик у кума, под крытым соломою сараем, между волов, мешков муки и пшеницы, и, кажется, вовсе не имел желания расстаться с своими грезами,
как вдруг услышал голос,
так же знакомый,
как убежище лени — благословенная печь его хаты или шинок дальней родственницы, находившийся не далее десяти шагов от его порога.
— Недаром, когда я сбирался на эту проклятую ярмарку, на душе было
так тяжело,
как будто кто взвалил на тебя дохлую корову, и волы два раза сами поворачивали домой.
— Я не злопамятен, Солопий. Если хочешь, я освобожу тебя! — Тут он мигнул хлопцам, и те же самые, которые сторожили его, кинулись развязывать. — За то и ты делай,
как нужно: свадьбу! — да и попируем
так, чтобы целый год болели ноги от гопака.
— Добре! от добре! — сказал Солопий, хлопнув руками. — Да мне
так теперь сделалось весело,
как будто мою старуху москали увезли. Да что думать: годится или не годится
так — сегодня свадьбу, да и концы в воду!
Полтора Кожуха [Полтора Кожуха — украинский гетман в 1638–1642 годах.] и Сагайдачного [Сагайдачный — украинский гетман; в 1616–1621 годах возглавлял походы запорожских казаков против турок.] не занимали нас
так,
как рассказы про какое-нибудь старинное чудное дело, от которых всегда дрожь проходила по телу и волосы ерошились на голове.
Иной раз страх, бывало,
такой заберет от них, что все с вечера показывается бог знает
каким чудищем.
Родная тетка моего деда, содержавшая в то время шинок по нынешней Опошнянской дороге, в котором часто разгульничал Басаврюк, —
так называли этого бесовского человека, — именно говорила, что ни за
какие благополучия в свете не согласилась бы принять от него подарков.
Опять,
как же и не взять: всякого проберет страх, когда нахмурит он, бывало, свои щетинистые брови и пустит исподлобья
такой взгляд, что, кажется, унес бы ноги бог знает куда; а возьмешь —
так на другую же ночь и тащится в гости какой-нибудь приятель из болота, с рогами на голове, и давай душить за шею, когда на шее монисто, кусать за палец, когда на нем перстень, или тянуть за косу, когда вплетена в нее лента.
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бедного Петра,
как откуда ни возьмись шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками его за ноги, закричав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!» Что прикажешь делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку на стену, вывел он его потихоньку из хаты: «Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец твой, вот уже он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощается с твоею макушей!» Сказавши это, дал он ему легонькою рукою стусана в затылок,
так что Петрусь, невзвидя земли, полетел стремглав.
Тетка покойного деда немного изумилась, увидевши Петруся в шинке, да еще в
такую пору, когда добрый человек идет к заутрене, и выпучила на него глаза,
как будто спросонья, когда потребовал он кухоль сивухи мало не с полведра.
Я думаю, куры
так не дожидаются той поры, когда баба вынесет им хлебных зерен,
как дожидался Петрусь вечера.
Увидел Корж мешки и — разнежился: «Сякой,
такой Петрусь, немазаный! да я ли не любил его? да не был ли у меня он
как сын родной?» — и понес хрыч небывальщину,
так что того до слез разобрало.
Вдруг весь задрожал,
как на плахе; волосы поднялись горою… и он засмеялся
таким хохотом, что страх врезался в сердце Пидорки.
Услужливые старухи отправили ее было уже туда, куда и Петро потащился; но приехавший из Киева козак рассказал, что видел в лавре монахиню, всю высохшую,
как скелет, и беспрестанно молящуюся, в которой земляки по всем приметам узнали Пидорку; что будто еще никто не слыхал от нее ни одного слова; что пришла она пешком и принесла оклад к иконе Божьей Матери, исцвеченный
такими яркими камнями, что все зажмуривались, на него глядя.
Узнали, что это за птица: никто другой,
как сатана, принявший человеческий образ для того, чтобы отрывать клады; а
как клады не даются нечистым рукам,
так вот он и приманивает к себе молодцов.
Вот теперь на этом самом месте, где стоит село наше, кажись, все спокойно; а ведь еще не
так давно, еще покойный отец мой и я запомню,
как мимо развалившегося шинка, который нечистое племя долго после того поправляло на свой счет, доброму человеку пройти нельзя было.
Нет, ты не спишь, гордая дивчина! — проговорил он громче и
таким голосом,
каким выражает себя устыдившийся мгновенного унижения.
—
Какой же ты нетерпеливый, — говорила она ему вполголоса. — Уже и рассердился! Зачем выбрал ты
такое время: толпа народу шатается то и дело по улицам… Я вся дрожу…
— Нет, хлопцы, нет, не хочу! Что за разгулье
такое!
Как вам не надоест повесничать? И без того уже прослыли мы бог знает
какими буянами. Ложитесь лучше спать! —
Так говорил Левко разгульным товарищам своим, подговаривавшим его на новые проказы. — Прощайте, братцы! покойная вам ночь! — и быстрыми шагами шел от них по улице.
— Хотелось бы мне знать,
какая это шельма похваляется выдрать меня за чуб! — тихо проговорил Левко и протянул шею, стараясь не проронить ни одного слова. Но незнакомец продолжал
так тихо, что нельзя было ничего расслушать.
— Знаю, — продолжал высокий человек, — Левко много наговорил тебе пустяков и вскружил твою голову (тут показалось парубку, что голос незнакомца не совсем незнаком и
как будто он когда-то его слышал). Но я дам себя знать Левку! — продолжал все
так же незнакомец. — Он думает, что я не вижу всех его шашней. Попробует он, собачий сын, каковы у меня кулаки.
— Что ж мы, ребята, за холопья? Разве мы не
такого роду,
как и он? Мы, слава богу, вольные козаки! Покажем ему, хлопцы, что мы вольные козаки!
— Что-то
как старость придет!.. — ворчал Каленик, ложась на лавку. — Добро бы, еще сказать, пьян;
так нет же, не пьян. Ей-богу, не пьян! Что мне лгать! Я готов объявить это хоть самому голове. Что мне голова? Чтоб он издохнул, собачий сын! Я плюю на него! Чтоб его, одноглазого черта, возом переехало! Что он обливает людей на морозе…
Так только старый, опытный кот допускает иногда неопытной мыши бегать около своего хвоста; а между тем быстро созидает план,
как перерезать ей путь в свою нору.
— Не поможет! не поможет, брат! Визжи себе хоть чертом, не только бабою, меня не проведешь! — и толкнул его в темную комору
так, что бедный пленник застонал, упавши на пол, а сам в сопровождении десятского отправился в хату писаря, и вслед за ними,
как пароход, задымился винокур.
— Помилуй, пан голова! — закричали некоторые, кланяясь в ноги. — Увидел бы ты,
какие хари: убей бог нас, и родились и крестились — не видали
таких мерзких рож. Долго ли до греха, пан голова, перепугают доброго человека
так, что после ни одна баба не возьмется вылить переполоху.
Кинули жребий — и одна девушка вышла из толпы. Левко принялся разглядывать ее. Лицо, платье — все на ней
такое же,
как и на других. Заметно только было, что она неохотно играла эту роль. Толпа вытянулась вереницею и быстро перебегала от нападений хищного врага.
Левко стал пристально вглядываться в лицо ей. Скоро и смело гналась она за вереницею и кидалась во все стороны, чтобы изловить свою жертву. Тут Левко стал замечать, что тело ее не
так светилось,
как у прочих: внутри его виделось что-то черное. Вдруг раздался крик: ворон бросился на одну из вереницы, схватил ее, и Левку почудилось, будто у ней выпустились когти и на лице ее сверкнула злобная радость.
— Неужели это я спал? — сказал про себя Левко, вставая с небольшого пригорка. —
Так живо,
как будто наяву!.. Чудно, чудно!.. — повторил он, оглядываясь.