Неточные совпадения
Мне легче два раза в год съездить в Миргород, в котором вот уже пять лет как не видал меня ни подсудок
из земского суда, ни почтенный иерей, чем показаться в
этот великий свет.
Две
из них найдете в
этой книжке.
Но ни один
из прохожих и проезжих не знал, чего ей стоило упросить отца взять с собою, который и душою рад бы был
это сделать прежде, если бы не злая мачеха, выучившаяся держать его в руках так же ловко, как он вожжи своей старой кобылы, тащившейся, за долгое служение, теперь на продажу.
Встреча с кумовьями, давно не видавшимися, выгнала на время
из головы
это неприятное происшествие, заставив наших путешественников поговорить об ярмарке и отдохнуть немного после дальнего пути.
— Бьюсь об заклад, если
это сделано не хитрейшими руками
из всего Евина рода! — сказал попович, принимаясь за товченички и подвигая другою рукою варенички. — Однако ж, Хавронья Никифоровна, сердце мое жаждет от вас кушанья послаще всех пампушечек и галушечек.
Это можно было видеть
из того, что он два раза проехал с своим возом по двору, покамест нашел хату.
— Как же, кум? — прервал Черевик, — как же могло
это статься, чтобы черта выгнали
из пекла?
Это привело в стыд наших храбрецов и заставило их ободриться; кум хлебнул
из кружки и начал рассказывать далее...
— Баба взлезла на человека; ну, верно, баба
эта знает, как ездить! — говорил один
из окружавшей толпы.
— Смотрите, братцы! — говорил другой, поднимая черепок
из горшка, которого одна только уцелевшая половина держалась на голове Черевика, — какую шапку надел на себя
этот добрый молодец!
— Чудеса завелись, — говорил один
из них. — Послушали бы вы, что рассказывает
этот мошенник, которому стоит только заглянуть в лицо, чтобы увидеть вора; когда стали спрашивать, отчего бежал он как полоумный, — полез, говорит, в карман понюхать табаку и вместо тавлинки вытащил кусок чертовой свитки,от которой вспыхнул красный огонь, а он давай бог ноги!
— Эге-ге-ге! да
это из одного гнезда обе птицы! Вязать их обоих вместе!
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками его за ноги, закричав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!» Что прикажешь делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку на стену, вывел он его потихоньку
из хаты: «Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец твой, вот уже он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощается с твоею макушей!» Сказавши
это, дал он ему легонькою рукою стусана в затылок, так что Петрусь, невзвидя земли, полетел стремглав.
Два дни и две ночи спал Петро без просыпу. Очнувшись на третий день, долго осматривал он углы своей хаты; но напрасно старался что-нибудь припомнить: память его была как карман старого скряги,
из которого полушки не выманишь. Потянувшись немного, услышал он, что в ногах брякнуло. Смотрит: два мешка с золотом. Тут только, будто сквозь сон, вспомнил он, что искал какого-то клада, что было ему одному страшно в лесу… Но за какую цену, как достался он,
этого никаким образом не мог понять.
Огромный огненный месяц величественно стал в
это время вырезываться
из земли. Еще половина его была под землею, а уже весь мир исполнился какого-то торжественного света. Пруд тронулся искрами. Тень от деревьев ясно стала отделяться на темной зелени.
Но
это время вряд ли кто мог запомнить
из целого села; а жупан держит он в сундуке под замком.
— Прощай, Ганна! — закричал в
это время один
из парубков, подкравшись и обнявши голову; и с ужасом отскочил назад, встретивши жесткие усы.
Десятский забренчал небольшим висячим замком в сенях и отворил комору. В
это самое время пленник, пользуясь темнотою сеней, вдруг вырвался с необыкновенною силою
из рук его.
— В тысячу…
этих проклятых названий годов, хоть убей, не выговорю; ну, году, комиссару [Земские комиссары тогда ведали сбором податей, поставкой рекрутов, путями сообщения, полицией.] тогдашнему Ледачемудан был приказ выбрать
из козаков такого, который бы был посмышленее всех.
Сказавши
это, высыпал он горячую золу
из трубки в пук соломы и начал раздувать ее. Отчаяние придало в
это время духу бедной свояченице, громко стала она умолять и разуверять их.
— Что за пропасть! в руках наших был, пан голова! — отвечали десятские. — В переулке окружили проклятые хлопцы, стали танцевать, дергать, высовывать языки, вырывать
из рук… черт с вами!.. И как мы попали на
эту ворону вместо его, Бог один знает!
Кинули жребий — и одна девушка вышла
из толпы. Левко принялся разглядывать ее. Лицо, платье — все на ней такое же, как и на других. Заметно только было, что она неохотно играла
эту роль. Толпа вытянулась вереницею и быстро перебегала от нападений хищного врага.
Месяц, остановившийся над его головою, показывал полночь; везде тишина; от пруда веял холод; над ним печально стоял ветхий дом с закрытыми ставнями; мох и дикий бурьян показывали, что давно
из него удалились люди. Тут он разогнул свою руку, которая судорожно была сжата во все время сна, и вскрикнул от изумления, почувствовавши в ней записку. «Эх, если бы я знал грамоте!» — подумал он, оборачивая ее перед собою на все стороны. В
это мгновение послышался позади его шум.
Я держу заклад, что
это человек, а не черт! — так кричал голова своим сопутникам, и Левко почувствовал себя схваченным несколькими руками,
из которых иные дрожали от страха.
— Я отлучался, — сказал он, — вчера ввечеру еще в город и встретил комиссара, вылезавшего
из брички. Узнавши, что я
из нашего села, дал он мне
эту записку и велел на словах тебе сказать, батько, что заедет на возвратном пути к нам пообедать.
К счастью еще, что у ведьмы была плохая масть; у деда, как нарочно, на ту пору пары. Стал набирать карты
из колоды, только мочи нет: дрянь такая лезет, что дед и руки опустил. В колоде ни одной карты. Пошел уже так, не глядя, простою шестеркою; ведьма приняла. «Вот тебе на!
это что? Э-э, верно, что-нибудь да не так!» Вот дед карты потихоньку под стол — и перекрестил: глядь — у него на руках туз, король, валет козырей; а он вместо шестерки спустил кралю.
Я, помнится, обещал вам, что в
этой книжке будет и моя сказка. И точно, хотел было
это сделать, но увидел, что для сказки моей нужно, по крайней мере, три таких книжки. Думал было особо напечатать ее, но передумал. Ведь я знаю вас: станете смеяться над стариком. Нет, не хочу! Прощайте! Долго, а может быть, совсем, не увидимся. Да что? ведь вам все равно, хоть бы и не было совсем меня на свете. Пройдет год, другой — и
из вас никто после не вспомнит и не пожалеет о старом пасичнике Рудом Паньке.
В то время, когда живописец трудился над
этою картиною и писал ее на большой деревянной доске, черт всеми силами старался мешать ему: толкал невидимо под руку, подымал
из горнила в кузнице золу и обсыпал ею картину; но, несмотря на все, работа была кончена, доска внесена в церковь и вделана в стену притвора, и с той поры черт поклялся мстить кузнецу.
— Так ты, кум, еще не был у дьяка в новой хате? — говорил козак Чуб, выходя
из дверей своей избы, сухощавому, высокому, в коротком тулупе, мужику с обросшею бородою, показывавшею, что уже более двух недель не прикасался к ней обломок косы, которым обыкновенно мужики бреют свою бороду за неимением бритвы. — Там теперь будет добрая попойка! — продолжал Чуб, осклабив при
этом свое лицо. — Как бы только нам не опоздать.
Вылезши
из печки и оправившись, Солоха, как добрая хозяйка, начала убирать и ставить все к своему месту, но мешков не тронула: «
Это Вакула принес, пусть же сам и вынесет!» Черт между тем, когда еще влетал в трубу, как-то нечаянно оборотившись, увидел Чуба об руку с кумом, уже далеко от избы.
В то время, когда проворный франт с хвостом и козлиною бородою летал
из трубы и потом снова в трубу, висевшая у него на перевязи при боку ладунка, в которую он спрятал украденный месяц, как-то нечаянно зацепившись в печке, растворилась и месяц, пользуясь
этим случаем, вылетел через трубу Солохиной хаты и плавно поднялся по небу.
— Неужели не выбьется
из ума моего
эта негодная Оксана? — говорил кузнец, — не хочу думать о ней; а все думается, и, как нарочно, о ней одной только.
— Сказав
это, он вышел вон
из хаты, насвистывая песню...
Этот Пузатый Пацюк был точно когда-то запорожцем; но выгнали его или он сам убежал
из Запорожья,
этого никто не знал.
Только что он успел
это подумать, Пацюк разинул рот, поглядел на вареники и еще сильнее разинул рот. В
это время вареник выплеснул
из миски, шлепнул в сметану, перевернулся на другую сторону, подскочил вверх и как раз попал ему в рот. Пацюк съел и снова разинул рот, и вареник таким же порядком отправился снова. На себя только принимал он труд жевать и проглатывать.
Если бы еще не было народу, то, может быть, он нашел бы средство вылезть; но вылезть
из мешка при всех, показать себя на смех…
это удерживало его, и он решился ждать, слегка только покряхтывая под невежливыми сапогами Чуба.
Супруга принялась снова за кочергу, но Чуб в
это время вылез
из мешка и стал посреди сеней, потягиваясь, как человек, только что пробудившийся от долгого сна.
—
Это царь? — спросил кузнец одного
из запорожцев.
— Дьяк? — пропела, теснясь к спорившим, дьячиха, в тулупе
из заячьего меха, крытом синею китайкой. — Я дам знать дьяка! Кто
это говорит — дьяк?
Бережно вынул он
из пазухи башмаки и снова изумился дорогой работе и чудному происшествию минувшей ночи; умылся, оделся как можно лучше, надел то самое платье, которое достал от запорожцев, вынул
из сундука новую шапку
из решетиловских смушек с синим верхом, который не надевал еще ни разу с того времени, как купил ее еще в бытность в Полтаве; вынул также новый всех цветов пояс; положил все
это вместе с нагайкою в платок и отправился прямо к Чубу.
— А вот
это дело, дорогой тесть! На
это я тебе скажу, что я давно уже вышел
из тех, которых бабы пеленают. Знаю, как сидеть на коне. Умею держать в руках и саблю острую. Еще кое-что умею… Умею никому и ответа не давать в том, что делаю.
—
Это тесть! — проговорил пан Данило, разглядывая его из-за куста. — Зачем и куда ему идти в
эту пору? Стецько! не зевай, смотри в оба глаза, куда возьмет дорогу пан отец. — Человек в красном жупане сошел на самый берег и поворотил к выдавшемуся мысу. — А! вот куда! — сказал пан Данило. — Что, Стецько, ведь он как раз потащился к колдуну в дупло.
— Помню, помню; но чего бы не дала я, чтобы только забыть
это! Бедная Катерина! она многого не знает
из того, что знает душа ее.
— Ты как
это узнал, мой муж? — спросила, изумившись, Катерина. — Но нет, многое мне неизвестно
из того, что ты рассказываешь. Нет, мне не снилось, чтобы отец убил мать мою; ни мертвецов, ничего не виделось мне. Нет, Данило, ты не так рассказываешь. Ах, как страшен отец мой!
— Выпустил, правда твоя; но выпустил черт. Погляди, вместо него бревно заковано в железо. Сделал же Бог так, что черт не боится козачьих лап! Если бы только думу об
этом держал в голове хоть один
из моих козаков и я бы узнал… я бы и казни ему не нашел!
И все мертвецы вскочили в пропасть, подхватили мертвеца и вонзили в него свои зубы. Еще один, всех выше, всех страшнее, хотел подняться
из земли; но не мог, не в силах был
этого сделать, так велик вырос он в земле; а если бы поднялся, то опрокинул бы и Карпат, и Седмиградскую и Турецкую землю; немного только подвинулся он, и пошло от того трясение по всей земле. И много поопрокидывалось везде хат. И много задавило народу.
С
этой историей случилась история: нам рассказывал ее приезжавший
из Гадяча Степан Иванович Курочка.
Когда кому нужда была в ножике очинить перо, то он немедленно обращался к Ивану Федоровичу, зная, что у него всегда водился ножик; и Иван Федорович, тогда еще просто Ванюша, вынимал его
из небольшого кожаного чехольчика, привязанного к петле своего серенького сюртука, и просил только не скоблить пера острием ножика, уверяя, что для
этого есть тупая сторона.
Пробыв четыре года после
этого замечательного для него события, он готовился выступить вместе с полком
из Могилевской губернии в Великороссию, как получил письмо такого содержания...
Следствием
этого было то, что маленькое именьице Ивана Федоровича, состоявшее
из осьмнадцати душ по последней ревизии, процветало в полном смысле сего слова.