Неточные совпадения
Что
за истории умел
он отпускать!
Он никогда не носил пестрядевого халата, какой встретите вы на многих деревенских дьячках; но заходите к
нему и в будни,
он вас всегда примет в балахоне из тонкого сукна, цвету застуженного картофельного киселя,
за которое платил
он в Полтаве чуть не по шести рублей
за аршин.
«Проклятые грабли! — закричал школьник, ухватясь рукою
за лоб и подскочивши на аршин, — как же
они, черт бы спихнул с мосту отца
их, больно бьются!» Так вот как!
Много прохожих поглядывало с завистью на высокого гончара, владельца сих драгоценностей, который медленными шагами шел
за своим товаром, заботливо окутывая глиняных своих щеголей и кокеток ненавистным для
них сеном.
Одиноко в стороне тащился на истомленных волах воз, наваленный мешками, пенькою, полотном и разною домашнею поклажею,
за которым брел, в чистой полотняной рубашке и запачканных полотняных шароварах,
его хозяин.
Но ни один из прохожих и проезжих не знал, чего ей стоило упросить отца взять с собою, который и душою рад бы был это сделать прежде, если бы не злая мачеха, выучившаяся держать
его в руках так же ловко, как
он вожжи своей старой кобылы, тащившейся,
за долгое служение, теперь на продажу.
Тут воз начал спускаться с мосту, и последних слов уже невозможно было расслушать; но парубок не хотел, кажется, кончить этим: не думая долго, схватил
он комок грязи и швырнул вслед
за нею.
— Эх, хват!
за это люблю! — говорил Черевик, немного подгулявши и видя, как нареченный зять
его налил кружку величиною с полкварты и, нимало не поморщившись, выпил до дна, хватив потом ее вдребезги. — Что скажешь, Параска? Какого я жениха тебе достал! Смотри, смотри, как
он молодецки тянет пенную!..
— Ну, так:
ему если пьяница да бродяга, так и
его масти. Бьюсь об заклад, если это не тот самый сорванец, который увязался
за нами на мосту. Жаль, что до сих пор
он не попадется мне: я бы дала
ему знать.
«Туда к черту! Вот тебе и свадьба! — думал
он про себя, уклоняясь от сильно наступавшей супруги. — Придется отказать доброму человеку ни
за что ни про что. Господи боже мой,
за что такая напасть на нас грешных! и так много всякой дряни на свете, а ты еще и жинок наплодил!»
— Не
за двадцать, а
за пятнадцать отдам, если не солжешь только! — отвечал парубок, не сводя с
него испытующих очей.
Пришлось черту заложить красную свитку свою, чуть ли не в треть цены, жиду, шинковавшему тогда на Сорочинской ярмарке; заложил и говорит
ему: «Смотри, жид, я приду к тебе
за свиткой ровно через год: береги ее!» — и пропал, как будто в воду.
— Вставай, вставай! — дребезжала на ухо нежная супруга, дергая
его изо всей силы
за руку.
—
Он же и спрашивает! А
за что ты украл кобылу у приезжего мужика, Черевика?
— Я не злопамятен, Солопий. Если хочешь, я освобожу тебя! — Тут
он мигнул хлопцам, и те же самые, которые сторожили
его, кинулись развязывать. —
За то и ты делай, как нужно: свадьбу! — да и попируем так, чтобы целый год болели ноги от гопака.
Не подумаю без радости, — продолжала она, вынимая из пазухи маленькое зеркало, обклеенное красною бумагою, купленное ею на ярмарке, и глядясь в
него с тайным удовольствием, — как я встречусь тогда где-нибудь с нею, — я ей ни
за что не поклонюсь, хоть она себе тресни.
Беспечные! даже без детской радости, без искры сочувствия, которых один хмель только, как механик своего безжизненного автомата, заставляет делать что-то подобное человеческому,
они тихо покачивали охмелевшими головами, подплясывая
за веселящимся народом, не обращая даже глаз на молодую чету.
Не так ли и радость, прекрасная и непостоянная гостья, улетает от нас, и напрасно одинокий звук думает выразить веселье? В собственном эхе слышит уже
он грусть и пустыню и дико внемлет
ему. Не так ли резвые други бурной и вольной юности, поодиночке, один
за другим, теряются по свету и оставляют, наконец, одного старинного брата
их? Скучно оставленному! И тяжело и грустно становится сердцу, и нечем помочь
ему.
За Фомою Григорьевичем водилась особенного рода странность:
он до смерти не любил пересказывать одно и то же.
Не успел перевернуть двух страниц, как
он вдруг остановил меня
за руку.
Н.В. Гоголя.)] да еще и языком таким, будто
ему три дня есть не давали, то хоть берись
за шапку да из хаты.
Родная тетка моего деда, содержавшая в то время шинок по нынешней Опошнянской дороге, в котором часто разгульничал Басаврюк, — так называли этого бесовского человека, — именно говорила, что ни
за какие благополучия в свете не согласилась бы принять от
него подарков.
Опять, как же и не взять: всякого проберет страх, когда нахмурит
он, бывало, свои щетинистые брови и пустит исподлобья такой взгляд, что, кажется, унес бы ноги бог знает куда; а возьмешь — так на другую же ночь и тащится в гости какой-нибудь приятель из болота, с рогами на голове, и давай душить
за шею, когда на шее монисто, кусать
за палец, когда на
нем перстень, или тянуть
за косу, когда вплетена в нее лента.
Они говорили только, что если бы одеть
его в новый жупан, затянуть красным поясом, надеть на голову шапку из черных смушек с щегольским синим верхом, привесить к боку турецкую саблю, дать в одну руку малахай, в другую люльку в красивой оправе, то заткнул бы
он за пояс всех парубков тогдашних.
Ему почудился
он громче, чем удар макогона об стену, которым обыкновенно в наше время мужик прогоняет кутью,
за неимением фузеи [Фузея — кремневое ружье.] и пороха.
Очнувшись, снял
он со стены дедовскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками
его за ноги, закричав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!» Что прикажешь делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку на стену, вывел
он его потихоньку из хаты: «Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец твой, вот уже
он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощается с твоею макушей!» Сказавши это, дал
он ему легонькою рукою стусана в затылок, так что Петрусь, невзвидя земли, полетел стремглав.
Водка щипала
его за язык, словно крапива, и казалась
ему горше полыни.
Рука об руку пробирались
они по топким болотам, цепляясь
за густо разросшийся терновник и спотыкаясь почти на каждом шагу.
Смотрит, тянутся из-за
него сотни мохнатых рук также к цветку, а позади
его что-то перебегает с места на место.
Зажмурив глаза, дернул
он за стебелек, и цветок остался в
его руках.
— А что ты обещал
за девушку?.. — грянул Басаврюк и словно пулю посадил
ему в спину.
Как безумный, ухватился
он за нож, и безвинная кровь брызнула
ему в очи…
Два дни и две ночи спал Петро без просыпу. Очнувшись на третий день, долго осматривал
он углы своей хаты; но напрасно старался что-нибудь припомнить: память
его была как карман старого скряги, из которого полушки не выманишь. Потянувшись немного, услышал
он, что в ногах брякнуло. Смотрит: два мешка с золотом. Тут только, будто сквозь сон, вспомнил
он, что искал какого-то клада, что было
ему одному страшно в лесу… Но
за какую цену, как достался
он, этого никаким образом не мог понять.
В испуге выбежала она в сени; но, опомнившись немного, хотела было помочь
ему; напрасно! дверь захлопнулась
за нею так крепко, что не под силу было отпереть.
Узнали, что это
за птица: никто другой, как сатана, принявший человеческий образ для того, чтобы отрывать клады; а как клады не даются нечистым рукам, так вот
он и приманивает к себе молодцов.
Тетка покойного деда говорила, что именно злился
он более всего на нее
за то, что оставила прежний шинок по Опошнянской дороге, и всеми силами старался выместить все на ней.
— Знаешь ли, что я думаю? — прервала девушка, задумчиво уставив в
него свои очи. — Мне все что-то будто на ухо шепчет, что вперед нам не видаться так часто. Недобрые у вас люди: девушки все глядят так завистливо, а парубки… Я примечаю даже, что мать моя с недавней поры стала суровее приглядывать
за мною. Признаюсь, мне веселее у чужих было.
— О, ты мне не надоел, — молвила она, усмехнувшись. — Я тебя люблю, чернобровый козак!
За то люблю, что у тебя карие очи, и как поглядишь ты
ими — у меня как будто на душе усмехается: и весело и хорошо ей; что приветливо моргаешь ты черным усом своим; что ты идешь по улице, поешь и играешь на бандуре, и любо слушать тебя.
— Что? — сказал
он, будто проснувшись. — Что я хочу жениться, а ты выйти
за меня замуж — говорил.
— Молодушки? слышите ли, — подхватила одна, — какой учтивый Каленик!
За это
ему нужно показать хату… но нет, наперед потанцуй!
Все село, завидевши
его, берется
за шапки; а девушки, самые молоденькие, отдают добридень.
— Нет, хлопцы, нет, не хочу! Что
за разгулье такое! Как вам не надоест повесничать? И без того уже прослыли мы бог знает какими буянами. Ложитесь лучше спать! — Так говорил Левко разгульным товарищам своим, подговаривавшим
его на новые проказы. — Прощайте, братцы! покойная вам ночь! — и быстрыми шагами шел от
них по улице.
«Что это значит?» — подумал
он и, подкравшись поближе, спрятался
за дерево.
— Левко? Левко еще молокосос! — говорил хрипло и вполголоса высокий человек. — Если я встречу
его когда-нибудь у тебя, я
его выдеру
за чуб…
При сем слове Левко не мог уже более удержать своего гнева. Подошедши на три шага к
нему, замахнулся
он со всей силы, чтобы дать треуха, от которого незнакомец, несмотря на свою видимую крепость, не устоял бы, может быть, на месте; но в это время свет пал на лицо
его, и Левко остолбенел, увидевши, что перед
ним стоял отец
его. Невольное покачивание головою и легкий сквозь зубы свист одни только выразили
его изумление. В стороне послышался шорох; Ганна поспешно влетела в хату, захлопнув
за собою дверь.
— Провалитесь, проклятые сорванцы! — кричал голова, отбиваясь и притопывая на
них ногами. — Что я вам
за Ганна! Убирайтесь вслед
за отцами на виселицу, чертовы дети! Поприставали, как мухи к меду! Дам я вам Ганны!..
— Да, голову. Что
он, в самом деле, задумал!
Он управляется у нас, как будто гетьман какой. Мало того что помыкает, как своими холопьями, еще и подъезжает к дивчатам нашим. Ведь, я думаю, на всем селе нет смазливой девки,
за которою бы не волочился голова.
— Что ж мы, ребята,
за холопья? Разве мы не такого роду, как и
он? Мы, слава богу, вольные козаки! Покажем
ему, хлопцы, что мы вольные козаки!
— Что
за дурни, прости господи, эти немцы! — сказал голова. — Я бы батогом
их, собачьих детей! Слыханное ли дело, чтобы паром можно было кипятить что! Поэтому ложку борщу нельзя поднести ко рту, не изжаривши губ, вместо молодого поросенка…
—
За это люблю, — сказал голова, — пришел в чужую хату и распоряжается, как дома! Выпроводить
его подобру-поздорову!..