Неточные совпадения
— Пойдемте
же теперь в хату; там никого нет. А я думала было уже, Афанасий Иванович,
что к вам болячкаили соняшницапристала: нет,
да и нет. Каково
же вы поживаете? Я слышала,
что пан-отцу перепало теперь немало всякой всячины!
Но все бы Коржу и в ум не пришло что-нибудь недоброе,
да раз — ну, это уже и видно,
что никто другой, как лукавый дернул, — вздумалось Петрусю, не обсмотревшись хорошенько в сенях, влепить поцелуй, как говорят, от всей души, в розовые губки козачки, и тот
же самый лукавый, — чтоб ему, собачьему сыну, приснился крест святой! — настроил сдуру старого хрена отворить дверь хаты.
— Дам я вам переполоху!
Что вы? не хотите слушаться? Вы, верно, держите их руку! Вы бунтовщики?
Что это?..
Да,
что это?.. Вы заводите разбои!.. Вы… Я донесу комиссару! Сей
же час! слышите, сей
же час. Бегите, летите птицею! Чтоб я вас… Чтоб вы мне…
Да ведь как пустится: ноги отплясывают, словно веретено в бабьих руках;
что вихорь, дернет рукою по всем струнам бандуры и тут
же, подпершися в боки, несется вприсядку; зальется песней — душа гуляет!..
Другие
же прибавили,
что когда черт
да москаль украдут что-нибудь, то поминай как и звали.
—
Что ж ты, в самом деле, так раскричался? — произнес он тем
же голосом, — я хочу колядовать,
да и полно!
—
Да, — продолжала гордо красавица, — будьте все вы свидетельницы: если кузнец Вакула принесет те самые черевики, которые носит царица, то вот мое слово,
что выйду тот
же час за него замуж.
— Для
чего спросил я сдуру,
чем он мажет сапоги! — произнес Чуб, поглядывая на двери, в которые вышел голова. — Ай
да Солоха! эдакого человека засадить в мешок!.. Вишь, чертова баба! А я дурак…
да где
же тот проклятый мешок?
— Постой
же, вылезем, а потом пойдем по следам. Тут что-нибудь
да кроется. Нет, Катерина, я говорил тебе,
что отец твой недобрый человек; не так он и делал все, как православный.
— Эй, хлопче! куда
же ты, подлец? Поди сюда, поправь мне одеяло! Эй, хлопче, подмости под голову сена!
да что, коней уже напоили? Еще сена! сюда, под этот бок!
да поправь, подлец, хорошенько одеяло! Вот так, еще! ох!..
— А! Иван Федорович! — закричал толстый Григорий Григорьевич, ходивший по двору в сюртуке, но без галстука, жилета и подтяжек. Однако ж и этот наряд, казалось, обременял его тучную ширину, потому
что пот катился с него градом. —
Что же вы говорили,
что сейчас, как только увидитесь с тетушкой, приедете,
да и не приехали? — После сих слов губы Ивана Федоровича встретили те
же самые знакомые подушки.
Да что ж эдак рассказывать? Один выгребает из печки целый час уголь для своей трубки, другой зачем-то побежал за комору.
Что, в самом деле!.. Добро бы поневоле, а то ведь сами
же напросились. Слушать так слушать!
— Да, — примолвил Манилов, — уж она, бывало, все спрашивает меня: «
Да что же твой приятель не едет?» — «Погоди, душенька, приедет». А вот вы наконец и удостоили нас своим посещением. Уж такое, право, доставили наслаждение… майский день… именины сердца…
—
Да что же это я! — продолжал он, восклоняясь опять и как бы в глубоком изумлении, — ведь я знал же, что я этого не вынесу, так чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я пошел делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно, что не вытерплю… Чего ж я теперь-то? Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило…
«
Да что же тут дерзкого? — спросила она себя. — Ну, если он в самом деле чувствует, почему же не сказать?.. Однако как же это, вдруг, едва познакомился… Этого никто другой ни за что не сказал бы, увидя во второй, в третий раз женщину; да никто и не почувствовал бы так скоро любви. Это только Обломов мог…»
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой
же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Всё тот
же ль он иль усмирился? // Иль корчит так
же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы
да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И
да и нет.
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? //
Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули — больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда
же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.