Неточные совпадения
От сапог его, у нас никто не скажет на целом хуторе, чтобы слышен был запах дегтя; но всякому известно, что он чистил их самым лучшим смальцем, какого, думаю, с радостью иной мужик положил бы
себе в кашу.
Бывало, поставит перед
собою палец и, глядя на конец его, пойдет рассказывать — вычурно да хитро, как
в печатных книжках!
Не говоря ни слова, встал он с места, расставил ноги свои посереди комнаты, нагнул голову немного вперед, засунул руку
в задний карман горохового кафтана своего, вытащил круглую под лаком табакерку, щелкнул пальцем по намалеванной роже какого-то бусурманского генерала и, захвативши немалую порцию табаку, растертого с золою и листьями любистка, поднес ее коромыслом к носу и вытянул носом на лету всю кучку, не дотронувшись даже до большого пальца, — и всё ни слова; да как полез
в другой карман и вынул синий
в клетках бумажный платок, тогда только проворчал про
себя чуть ли еще не поговорку: «Не мечите бисер перед свиньями»…
Представьте
себе, что как внесешь сот — дух пойдет по всей комнате, вообразить нельзя какой: чист, как слеза или хрусталь дорогой, что бывает
в серьгах.
Но ни один из прохожих и проезжих не знал, чего ей стоило упросить отца взять с
собою, который и душою рад бы был это сделать прежде, если бы не злая мачеха, выучившаяся держать его
в руках так же ловко, как он вожжи своей старой кобылы, тащившейся, за долгое служение, теперь на продажу.
«Да, говорите
себе что хотите, — думал про
себя отец нашей красавицы, не пропускавший ни одного слова из разговора двух негоциантов, — а у меня десять мешков есть
в запасе».
— Насчет этого я вам скажу хоть бы и про
себя, — продолжал попович, —
в бытность мою, примерно сказать, еще
в бурсе, вот как теперь помню…
Угнездился
в том самом сарае, который, ты видел, развалился под горою и мимо которого ни один добрый человек не пройдет теперь, не оградив наперед
себя крестом святым, и стал черт такой гуляка, какого не сыщешь между парубками.
Высокий храбрец полез
в печь, несмотря на узкое отверстие, и сам задвинул
себя заслонкою.
Другой цыган, ворча про
себя, поднялся на ноги, два раза осветил
себя искрами, будто молниями, раздул губами трут и, с каганцом
в руках, обыкновенною малороссийскою светильнею, состоящею из разбитого черепка, налитого бараньим жиром, отправился, освещая дорогу.
Тут схватила она что-то свернутое
в комок — и с ужасом отбросила от
себя: это был красный обшлаг свитки!
Не подумаю без радости, — продолжала она, вынимая из пазухи маленькое зеркало, обклеенное красною бумагою, купленное ею на ярмарке, и глядясь
в него с тайным удовольствием, — как я встречусь тогда где-нибудь с нею, — я ей ни за что не поклонюсь, хоть она
себе тресни.
Да я и позабыла… дай примерить очинок, хоть мачехин, как-то он мне придется!» Тут встала она, держа
в руках зеркальце, и, наклонясь к нему головою, трепетно шла по хате, как будто бы опасаясь упасть, видя под
собою вместо полу потолок с накладенными под ним досками, с которых низринулся недавно попович, и полки, уставленные горшками.
И начала притопывать ногами, все, чем далее, смелее; наконец левая рука ее опустилась и уперлась
в бок, и она пошла танцевать, побрякивая подковами, держа перед
собою зеркало и напевая любимую свою песню...
Не успела Параска переступить за порог хаты, как почувствовала
себя на руках парубка
в белой свитке, который с кучею народа выжидал ее на улице.
Только приезжает из Полтавы тот самый панич
в гороховом кафтане, про которого говорил я и которого одну повесть вы, думаю, уже прочли, — привозит с
собою небольшую книжечку и, развернувши посередине, показывает нам.
Глядь, краснеет маленькая цветочная почка и, как будто живая, движется.
В самом деле, чудно! Движется и становится все больше, больше и краснеет, как горячий уголь. Вспыхнула звездочка, что-то тихо затрещало, и цветок развернулся перед его очами, словно пламя, осветив и другие около
себя.
Вот одного дернул лукавый окатить ее сзади водкою; другой, тоже, видно, не промах, высек
в ту же минуту огня, да и поджег… пламя вспыхнуло, бедная тетка, перепугавшись, давай сбрасывать с
себя, при всех, платье…
Как будто прикованный, сидит посереди хаты, поставив
себе в ноги мешки с золотом.
Бешенство овладевает им; как полоумный, грызет и кусает
себе руки и
в досаде рвет клоками волоса, покамест, утихнув, не упадет, будто
в забытьи, и после снова принимается припоминать, и снова бешенство, и снова мука…
В тот самый день, когда лукавый припрятал к
себе Петруся, показался снова Басаврюк; только все бегом от него.
— Ты воротился! — сказала она, оглянувшись; но, увидев перед
собою незнакомого парубка, отвернулась
в сторону.
При сем слове Левко не мог уже более удержать своего гнева. Подошедши на три шага к нему, замахнулся он со всей силы, чтобы дать треуха, от которого незнакомец, несмотря на свою видимую крепость, не устоял бы, может быть, на месте; но
в это время свет пал на лицо его, и Левко остолбенел, увидевши, что перед ним стоял отец его. Невольное покачивание головою и легкий сквозь зубы свист одни только выразили его изумление.
В стороне послышался шорох; Ганна поспешно влетела
в хату, захлопнув за
собою дверь.
— Не поможет! не поможет, брат! Визжи
себе хоть чертом, не только бабою, меня не проведешь! — и толкнул его
в темную комору так, что бедный пленник застонал, упавши на пол, а сам
в сопровождении десятского отправился
в хату писаря, и вслед за ними, как пароход, задымился винокур.
Кой черт? мне почудился крик свояченицы на улице; они, дурни, забрали
себе в голову, что я им ровня.
— Посмотри, посмотри! — быстро говорила она, — она здесь! она на берегу играет
в хороводе между моими девушками и греется на месяце. Но она лукава и хитра. Она приняла на
себя вид утопленницы; но я знаю, но я слышу, что она здесь. Мне тяжело, мне душно от ней. Я не могу чрез нее плавать легко и вольно, как рыба. Я тону и падаю на дно, как ключ. Отыщи ее, парубок!
Месяц, остановившийся над его головою, показывал полночь; везде тишина; от пруда веял холод; над ним печально стоял ветхий дом с закрытыми ставнями; мох и дикий бурьян показывали, что давно из него удалились люди. Тут он разогнул свою руку, которая судорожно была сжата во все время сна, и вскрикнул от изумления, почувствовавши
в ней записку. «Эх, если бы я знал грамоте!» — подумал он, оборачивая ее перед
собою на все стороны.
В это мгновение послышался позади его шум.
— Ну, теперь пойдет голова рассказывать, как вез царицу! — сказал Левко и быстрыми шагами и радостно спешил к знакомой хате, окруженной низенькими вишнями. «Дай тебе бог небесное царство, добрая и прекрасная панночка, — думал он про
себя. — Пусть тебе на том свете вечно усмехается между ангелами святыми! Никому не расскажу про диво, случившееся
в эту ночь; тебе одной только, Галю, передам его. Ты одна только поверишь мне и вместе со мною помолишься за упокой души несчастной утопленницы!»
Дед не любил долго собираться: грамоту зашил
в шапку; вывел коня; чмокнул жену и двух своих, как сам он называл, поросенков, из которых один был родной отец хоть бы и нашего брата; и поднял такую за
собою пыль, как будто бы пятнадцать хлопцев задумали посереди улицы играть
в кашу.
«Уже, добродейство, будьте ласковы: как бы так, чтобы, примерно сказать, того… (дед живал
в свете немало, знал уже, как подпускать турусы, и при случае, пожалуй, и пред царем не ударил бы лицом
в грязь), чтобы, примерно сказать, и
себя не забыть, да и вас не обидеть, — люлька-то у меня есть, да того, чем бы зажечь ее, черт-ма [Не имеется.
На деда, несмотря на весь страх, смех напал, когда увидел, как черти с собачьими мордами, на немецких ножках, вертя хвостами, увивались около ведьм, будто парни около красных девушек; а музыканты тузили
себя в щеки кулаками, словно
в бубны, и свистали носами, как
в валторны.
Едал, покойник, аппетитно; и потому, не пускаясь
в рассказы, придвинул к
себе миску с нарезанным салом и окорок ветчины, взял вилку, мало чем поменьше тех вил, которыми мужик берет сено, захватил ею самый увесистый кусок, подставил корку хлеба и — глядь, и отправил
в чужой рот.
Ведьма, увидевши
себя вдруг
в темноте, вскрикнула.
Прежде, бывало,
в Миргороде один судья да городничий хаживали зимою
в крытых сукном тулупах, а все мелкое чиновничество носило просто нагольные; теперь же и заседатель и подкоморий отсмалили
себе новые шубы из решетиловских смушек с суконною покрышкою.
Сказавши это, он уже и досадовал на
себя, что сказал. Ему было очень неприятно тащиться
в такую ночь; но его утешало то, что он сам нарочно этого захотел и сделал-таки не так, как ему советовали.
По выходе отца своего она долго еще принаряживалась и жеманилась перед небольшим
в оловянных рамках зеркалом и не могла налюбоваться
собою.
— Чудная девка! — прошептал вошедший тихо кузнец, — и хвастовства у нее мало! С час стоит, глядясь
в зеркало, и не наглядится, и еще хвалит
себя вслух!
— Чудная, ненаглядная Оксана, позволь поцеловать тебя! — произнес ободренный кузнец и прижал ее к
себе,
в намерении схватить поцелуй; но Оксана отклонила свои щеки, находившиеся уже на неприметном расстоянии от губ кузнеца, и оттолкнула его.
Мороз увеличился, и вверху так сделалось холодно, что черт перепрыгивал с одного копытца на другое и дул
себе в кулак, желая сколько-нибудь отогреть мерзнувшие руки. Не мудрено, однако ж, и смерзнуть тому, кто толкался от утра до утра
в аду, где, как известно, не так холодно, как у нас зимою, и где, надевши колпак и ставши перед очагом, будто
в самом деле кухмистр, поджаривал он грешников с таким удовольствием, с каким обыкновенно баба жарит на рождество колбасу.
Ведьма сама почувствовала, что холодно, несмотря на то что была тепло одета; и потому, поднявши руки кверху, отставила ногу и, приведши
себя в такое положение, как человек, летящий на коньках, не сдвинувшись ни одним суставом, спустилась по воздуху, будто по ледяной покатой горе, и прямо
в трубу.
Шел ли набожный мужик, или дворянин, как называют
себя козаки, одетый
в кобеняк с видлогою,
в воскресенье
в церковь или, если дурная погода,
в шинок, — как не зайти к Солохе, не поесть жирных с сметаною вареников и не поболтать
в теплой избе с говорливой и угодливой хозяйкой.
В самом деле, едва только поднялась метель и ветер стал резать прямо
в глаза, как Чуб уже изъявил раскаяние и, нахлобучивая глубже на голову капелюхи, [Капелюха — шапка с наушниками.] угощал побранками
себя, черта и кума. Впрочем, эта досада была притворная. Чуб очень рад был поднявшейся метели. До дьяка еще оставалось
в восемь раз больше того расстояния, которое они прошли. Путешественники поворотили назад. Ветер дул
в затылок; но сквозь метущий снег ничего не было видно.
Эта находка так его обрадовала, что он позабыл все и, стряхнувши с
себя снег, вошел
в сени, нимало не беспокоясь об оставшемся на улице куме.
«Э, нет, это не моя хата, — говорил он про
себя, —
в мою хату не забредет кузнец.
Как вкопанный стоял кузнец на одном месте. «Нет, не могу; нет сил больше… — произнес он наконец. — Но боже ты мой, отчего она так чертовски хороша? Ее взгляд, и речи, и все, ну вот так и жжет, так и жжет… Нет, невмочь уже пересилить
себя! Пора положить конец всему: пропадай душа, пойду утоплюсь
в пролубе, и поминай как звали!»
Тут заметил Вакула, что ни галушек, ни кадушки перед ним не было; но вместо того на полу стояли две деревянные миски: одна была наполнена варениками, другая сметаною. Мысли его и глаза невольно устремились на эти кушанья. «Посмотрим, — говорил он сам
себе, — как будет есть Пацюк вареники. Наклоняться он, верно, не захочет, чтобы хлебать, как галушки, да и нельзя: нужно вареник сперва обмакнуть
в сметану».
Только что он успел это подумать, Пацюк разинул рот, поглядел на вареники и еще сильнее разинул рот.
В это время вареник выплеснул из миски, шлепнул
в сметану, перевернулся на другую сторону, подскочил вверх и как раз попал ему
в рот. Пацюк съел и снова разинул рот, и вареник таким же порядком отправился снова. На
себя только принимал он труд жевать и проглатывать.
Черт всплеснул руками и начал от радости галопировать на шее кузнеца. «Теперь-то попался кузнец! — думал он про
себя, — теперь-то я вымещу на тебе, голубчик, все твои малеванья и небылицы, взводимые на чертей! Что теперь скажут мои товарищи, когда узнают, что самый набожнейший из всего села человек
в моих руках?» Тут черт засмеялся от радости, вспомнивши, как будет дразнить
в аде все хвостатое племя, как будет беситься хромой черт, считавшийся между ними первым на выдумки.
Пленникам сильно прискучило сидеть
в мешках, несмотря на то что дьяк проткнул для
себя пальцем порядочную дыру.
— И голова влез туда же, — говорил про
себя Чуб
в недоумении, меряя его с головы до ног, — вишь как!.. Э!.. — более он ничего не мог сказать.