Неточные совпадения
Не говоря ни слова, встал он с места, расставил ноги свои посереди комнаты, нагнул голову немного вперед, засунул руку в задний карман горохового кафтана своего, вытащил круглую под лаком табакерку, щелкнул пальцем по намалеванной роже какого-то бусурманского генерала и, захвативши немалую порцию табаку, растертого с золою и листьями любистка, поднес ее коромыслом к носу и вытянул носом на лету
всю кучку,
не дотронувшись даже до большого пальца, — и
всё ни слова; да как полез в другой карман и вынул синий в клетках бумажный платок, тогда только проворчал про себя чуть ли
еще не поговорку: «
Не мечите бисер перед свиньями»…
К этому присоединились
еще увеличенные вести о чуде, виденном волостным писарем в развалившемся сарае, так что к ночи
все теснее жались друг к другу; спокойствие разрушилось, и страх мешал всякому сомкнуть глаза свои; а те, которые были
не совсем храброго десятка и запаслись ночлегами в избах, убрались домой.
Услужливые старухи отправили ее было уже туда, куда и Петро потащился; но приехавший из Киева козак рассказал, что видел в лавре монахиню,
всю высохшую, как скелет, и беспрестанно молящуюся, в которой земляки по
всем приметам узнали Пидорку; что будто
еще никто
не слыхал от нее ни одного слова; что пришла она пешком и принесла оклад к иконе Божьей Матери, исцвеченный такими яркими камнями, что
все зажмуривались, на него глядя.
Позвольте, этим
еще не все кончилось.
Вот теперь на этом самом месте, где стоит село наше, кажись,
все спокойно; а ведь
еще не так давно,
еще покойный отец мой и я запомню, как мимо развалившегося шинка, который нечистое племя долго после того поправляло на свой счет, доброму человеку пройти нельзя было.
Но мы почти
все уже рассказали, что нужно, о голове; а пьяный Каленик
не добрался
еще и до половины дороги и долго
еще угощал голову
всеми отборными словами, какие могли только вспасть на лениво и несвязно поворачивавшийся язык его.
— Да, голову. Что он, в самом деле, задумал! Он управляется у нас, как будто гетьман какой. Мало того что помыкает, как своими холопьями,
еще и подъезжает к дивчатам нашим. Ведь, я думаю, на
всем селе нет смазливой девки, за которою бы
не волочился голова.
— Это проворная, видно, птица! — сказал винокур, которого щеки в продолжение
всего этого разговора беспрерывно заряжались дымом, как осадная пушка, и губы, оставив коротенькую люльку, выбросили целый облачный фонтан. — Эдакого человека
не худо, на всякий случай, и при виннице держать; а
еще лучше повесить на верхушке дуба вместо паникадила.
— Добро ты, одноглазый сатана! — вскричала она, приступив к голове, который попятился назад и
все еще продолжал ее мерять своим глазом. — Я знаю твой умысел: ты хотел, ты рад был случаю сжечь меня, чтобы свободнее было волочиться за дивчатами, чтобы некому было видеть, как дурачится седой дед. Ты думаешь, я
не знаю, о чем говорил ты сего вечера с Ганною? О! я знаю
все. Меня трудно провесть и
не твоей бестолковой башке. Я долго терплю, но после
не прогневайся…
А как
еще впутается какой-нибудь родич, дед или прадед, — ну, тогда и рукой махни: чтоб мне поперхнулось за акафистом великомученице Варваре, если
не чудится, что вот-вот сам
все это делаешь, как будто залез в прадедовскую душу или прадедовская душа шалит в тебе…
Оксане
не минуло
еще и семнадцати лет, как во
всем почти свете, и по ту сторону Диканьки, и по эту сторону Диканьки, только и речей было, что про нее.
Вылезши из печки и оправившись, Солоха, как добрая хозяйка, начала убирать и ставить
все к своему месту, но мешков
не тронула: «Это Вакула принес, пусть же сам и вынесет!» Черт между тем, когда
еще влетал в трубу, как-то нечаянно оборотившись, увидел Чуба об руку с кумом, уже далеко от избы.
Но если бы, однако ж, снег
не крестил взад и вперед
всего перед глазами, то долго
еще можно было бы видеть, как Чуб останавливался, почесывал спину, произносил: «Больно поколотил проклятый кузнец!» — и снова отправлялся в путь.
Проговоря эти слова, Вакула испугался, подумав, что выразился
все еще напрямик и мало смягчил крепкие слова, и, ожидая, что Пацюк, схвативши кадушку вместе с мискою, пошлет ему прямо в голову, отсторонился немного и закрылся рукавом, чтобы горячая жижа с галушек
не обрызгала ему лица.
— К тебе пришел, Пацюк, дай Боже тебе
всего, добра всякого в довольствии, хлеба в пропорции! — Кузнец иногда умел ввернуть модное слово; в том он понаторел в бытность
еще в Полтаве, когда размалевывал сотнику дощатый забор. — Пропадать приходится мне, грешному! ничто
не помогает на свете! Что будет, то будет, приходится просить помощи у самого черта. Что ж, Пацюк? — произнес кузнец, видя неизменное его молчание, — как мне быть?
Если бы
еще не было народу, то, может быть, он нашел бы средство вылезть; но вылезть из мешка при
всех, показать себя на смех… это удерживало его, и он решился ждать, слегка только покряхтывая под невежливыми сапогами Чуба.
Может быть, долго
еще бы рассуждал кузнец, если бы лакей с галунами
не толкнул его под руку и
не напомнил, чтобы он
не отставал от других. Запорожцы прошли
еще две залы и остановились. Тут велено им было дожидаться. В зале толпилось несколько генералов в шитых золотом мундирах. Запорожцы поклонились на
все стороны и стали в кучу.
«Куда? — закричал он, ухватя за хвост хотевшего убежать черта, — постой, приятель,
еще не все: я
еще не поблагодарил тебя».
Бережно вынул он из пазухи башмаки и снова изумился дорогой работе и чудному происшествию минувшей ночи; умылся, оделся как можно лучше, надел то самое платье, которое достал от запорожцев, вынул из сундука новую шапку из решетиловских смушек с синим верхом, который
не надевал
еще ни разу с того времени, как купил ее
еще в бытность в Полтаве; вынул также новый
всех цветов пояс; положил
все это вместе с нагайкою в платок и отправился прямо к Чубу.
Все вышли. Из-за горы показалась соломенная кровля: то дедовские хоромы пана Данила. За ними
еще гора, а там уже и поле, а там хоть сто верст пройди,
не сыщешь ни одного козака.
— Нет! — закричал он, — я
не продам так дешево себя.
Не левая рука, а правая атаман. Висит у меня на стене турецкий пистолет;
еще ни разу во
всю жизнь
не изменял он мне. Слезай с стены, старый товарищ! покажи другу услугу! — Данило протянул руку.
И
все мертвецы вскочили в пропасть, подхватили мертвеца и вонзили в него свои зубы.
Еще один,
всех выше,
всех страшнее, хотел подняться из земли; но
не мог,
не в силах был этого сделать, так велик вырос он в земле; а если бы поднялся, то опрокинул бы и Карпат, и Седмиградскую и Турецкую землю; немного только подвинулся он, и пошло от того трясение по
всей земле. И много поопрокидывалось везде хат. И много задавило народу.
Сделай же, Боже, так, чтобы
все потомство его
не имело на земле счастья! чтобы последний в роде был такой злодей, какого
еще и
не бывало на свете! и от каждого его злодейства чтобы деды и прадеды его
не нашли бы покоя в гробах и, терпя муку, неведомую на свете, подымались бы из могил! А иуда Петро чтобы
не в силах был подняться и оттого терпел бы муку
еще горшую; и ел бы, как бешеный, землю, и корчился бы под землею!
Минуту спустя дверь отворилась, и вошел, или, лучше сказать, влез толстый человек в зеленом сюртуке. Голова его неподвижно покоилась на короткой шее, казавшейся
еще толще от двухэтажного подбородка. Казалось, и с виду он принадлежал к числу тех людей, которые
не ломали никогда головы над пустяками и которых
вся жизнь катилась по маслу.
Тут Григорий Григорьевич
еще вздохнул раза два и пустил страшный носовой свист по
всей комнате, всхрапывая по временам так, что дремавшая на лежанке старуха, пробудившись, вдруг смотрела в оба глаза на
все стороны, но,
не видя ничего, успокоивалась и засыпала снова.
По приезде домой жизнь Ивана Федоровича решительно изменилась и пошла совершенно другою дорогою. Казалось, натура именно создала его для управления осьмнадцатидушным имением. Сама тетушка заметила, что он будет хорошим хозяином, хотя, впрочем,
не во
все еще отрасли хозяйства позволяла ему вмешиваться. «Воно ще молода дытына, — обыкновенно она говаривала, несмотря на то что Ивану Федоровичу было без малого сорок лет, — где ему
все знать!»
— Я вам скажу, — продолжал
все так же своему соседу Иван Иванович, показывая вид, будто бы он
не слышал слов Григория Григорьевича, — что прошлый год, когда я отправлял их в Гадяч, давали по пятидесяти копеек за штуку. И то
еще не хотел брать.
Всего мне было лет одиннадцать; так нет же,
не одиннадцать: я помню как теперь, когда раз побежал было на четвереньках и стал лаять по-собачьи, батько закричал на меня, покачав головою: «Эй, Фома, Фома! тебя женить пора, а ты дуреешь, как молодой лошак!» Дед был
еще тогда жив и на ноги — пусть ему легко икнется на том свете — довольно крепок.
Неточные совпадения
Да объяви
всем, чтоб знали: что вот, дискать, какую честь бог послал городничему, — что выдает дочь свою
не то чтобы за какого-нибудь простого человека, а за такого, что и на свете
еще не было, что может
все сделать,
все,
все,
все!
Почтмейстер. Сам
не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было уже курьера, с тем чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого
еще никогда
не чувствовал.
Не могу,
не могу! слышу, что
не могу! тянет, так вот и тянет! В одном ухе так вот и слышу: «Эй,
не распечатывай! пропадешь, как курица»; а в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И руки дрожат, и
все помутилось.
Купцы. Ей-богу! такого никто
не запомнит городничего. Так
все и припрятываешь в лавке, когда его завидишь. То есть,
не то уж говоря, чтоб какую деликатность, всякую дрянь берет: чернослив такой, что лет уже по семи лежит в бочке, что у меня сиделец
не будет есть, а он целую горсть туда запустит. Именины его бывают на Антона, и уж, кажись,
всего нанесешь, ни в чем
не нуждается; нет, ему
еще подавай: говорит, и на Онуфрия его именины. Что делать? и на Онуфрия несешь.
Осип (выходит и говорит за сценой).Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин
не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб
все живее, а
не то, мол, барин сердится. Стой,
еще письмо
не готово.
Анна Андреевна. Ну вот, уж целый час дожидаемся, а
все ты с своим глупым жеманством: совершенно оделась, нет,
еще нужно копаться… Было бы
не слушать ее вовсе. Экая досада! как нарочно, ни души! как будто бы вымерло
все.