Неточные совпадения
Мне легче два раза в год съездить в Миргород, в котором
вот уже пять лет как не видал меня ни подсудок из земского суда, ни почтенный иерей,
чем показаться в этот великий свет.
— Ну, Солопий,
вот, как видишь, я и дочка твоя полюбили друг друга так,
что хоть бы и навеки жить вместе.
«Туда к черту!
Вот тебе и свадьба! — думал он про себя, уклоняясь от сильно наступавшей супруги. — Придется отказать доброму человеку ни за
что ни про
что. Господи боже мой, за
что такая напасть на нас грешных! и так много всякой дряни на свете, а ты еще и жинок наплодил!»
— Нет, это не по-моему: я держу свое слово;
что раз сделал, тому и навеки быть. А
вот у хрыча Черевика нет совести, видно, и на полшеляга: сказал, да и назад… Ну, его и винить нечего, он пень, да и полно. Все это штуки старой ведьмы, которую мы сегодня с хлопцами на мосту ругнули на все бока! Эх, если бы я был царем или паном великим, я бы первый перевешал всех тех дурней, которые позволяют себя седлать бабам…
— Сюда, Афанасий Иванович!
Вот тут плетень пониже, поднимайте ногу, да не бойтесь: дурень мой отправился на всю ночь с кумом под возы, чтоб москали на случай не подцепили
чего.
Вот черту бедному так стало скучно, так скучно по пекле,
что хоть до петли.
—
Вот то-то и штука,
что на нем была шапка и рукавицы.
—
Вот, как видишь, — продолжал Черевик, оборотясь к Грицьку, — наказал бог, видно, за то,
что провинился перед тобою. Прости, добрый человек! Ей-Богу, рад бы был сделать все для тебя… Но
что прикажешь? В старухе дьявол сидит!
Раз один из тех господ — нам, простым людям, мудрено и назвать их — писаки они не писаки, а
вот то самое,
что барышники на наших ярмарках.
Случится, ночью выйдешь за чем-нибудь из хаты,
вот так и думаешь,
что на постеле твоей уклался спать выходец с того света.
Да
чего, —
вот не люби бог меня и пречистая дева! вы, может, даже не поверите: раз как-то заикнулся про ведьм —
что ж? нашелся сорвиголова, ведьмам не верит!
Эх, не доведи Господь возглашать мне больше на крылосе аллилуйя, если бы,
вот тут же, не расцеловал ее, несмотря на то
что седь пробирается по всему старому лесу, покрывающему мою макушку, и под боком моя старуха, как бельмо в глазу.
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками его за ноги, закричав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!»
Что прикажешь делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку на стену, вывел он его потихоньку из хаты: «Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец твой,
вот уже он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощается с твоею макушей!» Сказавши это, дал он ему легонькою рукою стусана в затылок, так
что Петрусь, невзвидя земли, полетел стремглав.
Иной раз, когда долго сидит на одном мосте, чудится ему,
что вот-вот все сызнова приходит на ум… и опять все ушло.
Узнали,
что это за птица: никто другой, как сатана, принявший человеческий образ для того, чтобы отрывать клады; а как клады не даются нечистым рукам, так
вот он и приманивает к себе молодцов.
Вот и померещилось, — еще бы ничего, если бы одному, а то именно всем, —
что баран поднял голову, блудящие глаза его ожили и засветились, и вмиг появившиеся черные щетинистые усы значительно заморгали на присутствующих.
Все тотчас узнали на бараньей голове рожу Басаврюка; тетка деда моего даже думала уже,
что вот-вот попросит водки…
—
Что станешь делать с ним? Притворился старый хрен, по своему обыкновению, глухим: ничего не слышит и еще бранит,
что шатаюсь бог знает где, повесничаю и шалю с хлопцами по улицам. Но не тужи, моя Галю!
Вот тебе слово козацкое,
что уломаю его.
А как еще впутается какой-нибудь родич, дед или прадед, — ну, тогда и рукой махни: чтоб мне поперхнулось за акафистом великомученице Варваре, если не чудится,
что вот-вот сам все это делаешь, как будто залез в прадедовскую душу или прадедовская душа шалит в тебе…
Вискряк не Вискряк, Мотузочка не Мотузочка, Голопуцек не Голупуцек…знаю только,
что как-то чудно начинается мудреное прозвище, — позвал к себе деда и сказал ему,
что,
вот, наряжает его сам гетьман гонцом с грамотою к царице.
Деду вспало на ум,
что у него нет ни огнива, ни табаку наготове:
вот и пошел таскаться по ярмарке.
Вот и чудится ему,
что из-за соседнего воза что-то серое выказывает роги…
Как
вот завеяло таким холодом,
что дед вспомнил и про овчинный тулуп свой, и вдруг словно сто молотов застучало по лесу таким стуком,
что у него зазвенело в голове.
Вот и карты розданы. Взял дед свои в руки — смотреть не хочется, такая дрянь: хоть бы на смех один козырь. Из масти десятка самая старшая, пар даже нет; а ведьма все подваливает пятериками. Пришлось остаться дурнем! Только
что дед успел остаться дурнем, как со всех сторон заржали, залаяли, захрюкали морды: «Дурень! дурень! дурень!»
К счастью еще,
что у ведьмы была плохая масть; у деда, как нарочно, на ту пору пары. Стал набирать карты из колоды, только мочи нет: дрянь такая лезет,
что дед и руки опустил. В колоде ни одной карты. Пошел уже так, не глядя, простою шестеркою; ведьма приняла. «
Вот тебе на! это
что? Э-э, верно, что-нибудь да не так!»
Вот дед карты потихоньку под стол — и перекрестил: глядь — у него на руках туз, король, валет козырей; а он вместо шестерки спустил кралю.
За
что ни примется, ноги затевают свое, и
вот так и дергает пуститься вприсядку.
Я вам скажу,
что на хуторе уже начинают смеяться надо мною: «
Вот, говорят, одурел старый дед: на старости лет тешится ребяческими игрушками!» И точно, давно пора на покой.
А
вот какая: он знал,
что богатый козак Чуб приглашен дьяком на кутью, где будут: голова; приехавший из архиерейской певческой родич дьяка в синем сюртуке, бравший самого низкого баса; козак Свербыгуз и еще кое-кто; где, кроме кутьи, будет варенуха, перегонная на шафран водка и много всякого съестного.
Трудно рассказать,
что выражало смугловатое лицо чудной девушки: и суровость в нем была видна, и сквозь суровость какая-то издевка над смутившимся кузнецом, и едва заметная краска досады тонко разливалась по лицу; и все это так смешалось и так было неизобразимо хорошо,
что расцеловать ее миллион раз —
вот все,
что можно было сделать тогда наилучшего.
— Да, — продолжала гордо красавица, — будьте все вы свидетельницы: если кузнец Вакула принесет те самые черевики, которые носит царица, то
вот мое слово,
что выйду тот же час за него замуж.
— А,
вот каким голосом запел, немец проклятый! Теперь я знаю,
что делать. Вези меня сей же час на себе, слышишь, неси, как птица!
—
Вот это хорошо! — сказала она с таким видом, в котором заметна была радость ястреба. — Это хорошо,
что наколядовали столько!
Вот так всегда делают добрые люди; только нет, я думаю, где-нибудь подцепили. Покажите мне сейчас, слышите, покажите сей же час мешок ваш!
— Это дьяк! — произнес изумившийся более всех Чуб. —
Вот тебе на! ай да Солоха! посадить в мешок… То-то, я гляжу, у нее полная хата мешков… Теперь я все знаю: у нее в каждом мешке сидело по два человека. А я думал,
что она только мне одному…
Вот тебе и Солоха!
—
Что за лестница! — шептал про себя кузнец, — жаль ногами топтать. Экие украшения?
Вот, говорят, лгут сказки! кой черт лгут! боже ты мой,
что за перила! какая работа! тут одного железа рублей на пятьдесят пошло!
«
Что за картина!
что за чудная живопись! — рассуждал он, —
вот, кажется, говорит! кажется, живая! а дитя святое! и ручки прижало! и усмехается, бедное! а краски! боже ты мой, какие краски! тут вохры, я думаю, и на копейку не пошло, все ярь да бакан...
— Встань! — сказала ласково государыня. — Если так тебе хочется иметь такие башмаки, то это нетрудно сделать. Принесите ему сей же час башмаки самые дорогие, с золотом! Право, мне очень нравится это простодушие!
Вот вам, — продолжала государыня, устремив глаза на стоявшего подалее от других средних лет человека с полным, но несколько бледным лицом, которого скромный кафтан с большими перламутровыми пуговицами, показывал,
что он не принадлежал к числу придворных, — предмет, достойный остроумного пера вашего!
—
Что ж, разве я лгунья какая? разве я у кого-нибудь корову украла? разве я сглазила кого,
что ко мне не имеют веры? — кричала баба в козацкой свитке, с фиолетовым носом, размахивая руками. —
Вот чтобы мне воды не захотелось пить, если старая Переперчиха не видела собственными глазами, как повесился кузнец!
— А
вот это дело, дорогой тесть! На это я тебе скажу,
что я давно уже вышел из тех, которых бабы пеленают. Знаю, как сидеть на коне. Умею держать в руках и саблю острую. Еще кое-что умею… Умею никому и ответа не давать в том,
что делаю.
— Это тесть! — проговорил пан Данило, разглядывая его из-за куста. — Зачем и куда ему идти в эту пору? Стецько! не зевай, смотри в оба глаза, куда возьмет дорогу пан отец. — Человек в красном жупане сошел на самый берег и поворотил к выдавшемуся мысу. — А!
вот куда! — сказал пан Данило. —
Что, Стецько, ведь он как раз потащился к колдуну в дупло.
Воевал король Степан с турчином. Уже три недели воюет он с турчином, а все не может его выгнать. А у турчина был паша такой,
что сам с десятью янычарами мог порубить целый полк.
Вот объявил король Степан,
что если сыщется смельчак и приведет к нему того пашу живого или мертвого, даст ему одному столько жалованья, сколько дает на все войско. «Пойдем, брат, ловить пашу!» — сказал брат Иван Петру. И поехали козаки, один в одну сторону, другой в другую.
Вот замечаю я,
что она пирожки печет на какой-то бумаге.
— Эй, хлопче! куда же ты, подлец? Поди сюда, поправь мне одеяло! Эй, хлопче, подмости под голову сена! да
что, коней уже напоили? Еще сена! сюда, под этот бок! да поправь, подлец, хорошенько одеяло!
Вот так, еще! ох!..
— На минутку?
Вот этого-то не будет. Эй, хлопче! — закричал толстый хозяин, и тот же самый мальчик в козацкой свитке выбежал из кухни. — Скажи Касьяну, чтобы ворота сейчас запер, слышишь, запер крепче! А коней
вот этого пана распряг бы сию минуту! Прошу в комнату; здесь такая жара,
что у меня вся рубашка мокра.
— Ей-богу, ничего не слышу! — отвечал он. — Надобно вам сказать,
что у меня в левом ухе сидел таракан. В русских избах проклятые кацапы везде поразводили тараканов. Невозможно описать никаким пером,
что за мучение было. Так
вот и щекочет, так и щекочет. Мне помогла уже одна старуха самым простым средством…
Верите ли, милостивый государь,
что у него были арбузы, — произнес он с таинственным видом, расставляя руки, как будто бы хотел обхватить толстое дерево, — ей-богу,
вот какие!
— А! — сказала тетушка, будучи довольна замечанием Ивана Федоровича, который, однако ж, не имел и в мыслях сказать этим комплимент. — Какое ж было на ней платье? хотя, впрочем, теперь трудно найти таких плотных материй, какая
вот хоть бы, например, у меня на этом капоте. Но не об этом дело. Ну,
что ж, ты говорил о чем-нибудь с нею?
То снилось ему,
что вокруг него все шумит, вертится, а он бежит, бежит, не чувствует под собою ног…
вот уже выбивается из сил…
Да,
вот вы говорили насчет того,
что человек может совладать, как говорят, с нечистым духом.
—
Что ж вы, хлопцы, — сказал дед, — рты свои разинули? танцуйте, собачьи дети! Где, Остап, твоя сопилка? А ну-ка козачка! Фома, берись в боки! ну!
вот так! гей, гоп!
Начал прищуривать глаза — место, кажись, не совсем незнакомое: сбоку лес, из-за леса торчал какой-то шест и виделся прочь далеко в небе.
Что за пропасть! да это голубятня,
что у попа в огороде! С другой стороны тоже что-то сереет; вгляделся: гумно волостного писаря.
Вот куда затащила нечистая сила! Поколесивши кругом, наткнулся он на дорожку. Месяца не было; белое пятно мелькало вместо него сквозь тучу. «Быть завтра большому ветру!» — подумал дед. Глядь, в стороне от дорожки на могилке вспыхнула свечка.