Неточные совпадения
— А за то,
что я
тебе не велел ходить ко мне на Хитров. Где хошь пропадай, а меня не подводи.
Тебя ищут… Второй побег. Я не потерплю!..
— Кто? Я спрашиваю!
Чего молчишь?
Что я
тебе — сыщик,
что ли? Ну, Зеленщик? Говори! Ведь я его хромую ногу видел.
— Нет, постой,
что же это?
Ты принес? — спросил Глеб Иванович.
— Ванька,
ты шутишь,
что ли? Аль забыл? А?..
—
Ты что, Коська? — А сама плачет…
— Это
что, толпа — баранье стадо. Куда козел, туда и она. Куда хочешь повернешь. А вот на Сухаревке попробуй! Мужику в одиночку втолкуй, какому-нибудь коблу лесному, а еще труднее — кулугуру степному, да заставь его в лавку зайти, да уговори его ненужное купить. Это, брат, не с толпой под Девичьим, а в сто раз потруднее! А у меня за тридцать лет на Сухаревке никто мимо лавки не прошел. А
ты — толпа. Толпу… зимой купаться уговорю!
— Ну, держи деньги,
что с
тобой делать! — как бы нехотя говорит торговка, торопливо сует продавцу горсть мелочи и вырывает у него купленную вещь.
— А которую
ты выплеснул из кружки. Мало ли
что я знаю.
— Куды? Назад! — покрывает шум громовой возглас городового. — А
ты чего глядишь, морда? Вишь, публика не прошла!
— Дупеля? А
ты знаешь,
что такое дупель? — спрашивает кто-то.
— Ну вот, друг, спасибо,
что пришел! А то без
тебя чего-то не хватало… Иди погрейся с морозца, — встречал он обычно пришедшего.
— Это
ты, батюшка, за
что же?
—
Что же
ты как пень стоишь?
Что же
ты гостей не угощаешь? Вот, бывало, Кузьма Егорыч…
— А вот
что,
ты уж мне, Иван Федорыч, фунтик маслица, там какое-то финляндское есть…
— Первое — это надо Сандуновские бани сделать такими, каких Москва еще не видела и не увидит. Вместо развалюхи построим дворец для бань, сделаем все по последнему слову науки, и
чем больше вложим денег, тем больше будем получать доходов, а Хлудовых сведем на нет. О наших банях заговорит печать, и
ты — знаменитость!
— И опять все вранье! А как он орал,
что Вольный сын Эфира; а
ты меня, Леня, в бок тычешь и шепчешь: «Врет!» И верно, врал: Вольный сын Легкого и Ворожеи.
— А
что, Ваня,
ты Сухово-Кобылина знавал? — спросил его однажды в театре Корша актер Киселевский, отклеивая баки и разгримировываясь после «Кречинского».
—
Ты что это? А? Кому наливаешь? Этим воробья причащать, а не отцу протодьякону пить.
—
Что у
тебя рожа на боку и глаз не глядит?
— Это значит,
что не минешь
ты острога! Предзнаменование!
— Ну-к што ж. А
ты напиши, как у Гоголя, только измени малость, по-другому все поставь да поменьше сделай, в листовку. И всякому интересно,
что Тарас Бульба, а ни какой не другой. И всякому лестно будет, какая, мол, это новая такая Бульба! Тут, брат, важно заглавие, а содержание — наплевать, все равно прочтут, коли деньги заплачены. И за контрафакцию не привлекут, и все-таки Бульба — он Бульба и есть, а слова-то другие.
— А вот бричка, вот бричка! — вскричал Чичиков, увидя наконец подъезжавшую свою бричку. —
Что ты, болван, так долго копался? Видно, вчерашний хмель у тебя не весь еще выветрило.
— Пропади они, собаки! — вскрикнул, рассердившись, Тарас. —
Что ты мне тычешь свое жидовское племя! Я тебя спрашиваю про наших запорожцев.
—
Что ты говоришь, Андрей! — сказал он, вставая с места. — Поедем, ради Бога, сейчас, сию минуту: я у ног ее выпрошу прошение…
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Бонапарт
ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в виде наказания, но чтобы показать,
что был ими доволен.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную,
что сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь
ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его за обе руки. — Какое ж оскорбление?
что ж тут оскорбительного в слове
ты?