Неточные совпадения
Много легенд ходило о Сухаревой башне:
и «колдун Брюс» делал там золото из свинца,
и черная
книга, написанная дьяволом, хранилась в ее тайниках. Сотни разных легенд — одна нелепее другой.
Я садился обыкновенно направо от входа, у окна, за хозяйский столик вместе с Григорьевым
и беседовал с ним часами. То
и дело подбегал к столу его сын, гимназист-первоклассник, с восторгом показывал купленную им на площади
книгу (он увлекался «путешествиями»), брал деньги
и быстро исчезал, чтобы явиться с новой
книгой.
Любили букинисты
и студенческую бедноту, делали для нее всякие любезности. Приходит компания студентов, человек пять,
и общими силами покупают одну
книгу или издание лекций совсем задешево,
и все учатся по одному экземпляру. Или брали напрокат
книгу, уплачивая по пятачку в день. Букинисты давали
книги без залога,
и никогда
книги за студентами не пропадали.
Всем букинистам был известен один собиратель, каждое воскресенье копавшийся в палатках букинистов
и в разваленных на рогожах
книгах, оставивший после себя ценную библиотеку.
И рассчитывался он всегда неуклонно так: сторгует, положим,
книгу, за которую просили пять рублей, за два рубля, выжав все из букиниста,
и лезет в карман. Вынимает два кошелька, из одного достает рубль, а из другого вываливает всю мелочь
и дает один рубль девяносто три копейки.
Знают эту его систему букинисты, знают, что ни за что не добавит,
и отдают
книгу.
Знали еще букинисты одного курьезного покупателя. Долгое время ходил на Сухаревку старый лакей с аршином в руках
и требовал
книги в хороших переплетах
и непременно известного размера. За ценой не стоял. Его чудак барин, разбитый параличом
и не оставлявший постели, таким образом составлял библиотеку, вид которой утешал его.
«Развлечение», модный иллюстрированный журнал того времени, целый год печатал на заглавном рисунке своего журнала центральную фигуру пьяного купца,
и вся Москва знала, что это Миша Хлудов, сын миллионера — фабриканта Алексея Хлудова, которому отведена печатная страничка в словаре Брокгауза, как собирателю знаменитой хлудовской библиотеки древних рукописей
и книг, которую описывали известные ученые.
Все старшие служащие носили имена героев
и государственных людей: Скобелев, Гурко, Радецкий, Александр Македонский
и так далее. Они отвечали только на эти прозвища, а их собственные имена были забыты. Так
и в
книгах жалованье писалось...
Раскроет
книгу жильцов, посмотрит отметки в общежитии
и, если есть вакансия, даст записку.
Потом к этому куплету стали присоединяться
и другие. В первоначальном виде эта поэма была напечатана в 1878 году в журнале «Вперед»
и вошла в первое издание его
книги «Звездные песни», за которую в 1912 году Н. А Морозова посадили в Двинскую крепость. В переделанном виде эта поэма была потом напечатана под названием «Шлиссельбургский узник».
Было
и еще одно занятие у пожарных. Впрочем, не у всех, а только у Сущевской части: они жгли запрещенные цензурой
книги.
— Почему автор этой
книги открывает только дурные стороны клубов, а не описывает подробно их полезную общественную
и просветительную деятельность?
В
книге Семеникова (Госиздат, 1921 г.) «Книгоиздательская деятельность Н.
И. Новикова» среди перечисленных изданий упоминается
книга, автором которой значится В. В. Чичагов. Это имя напомнило мне многое.
Чем бы это окончилось — неизвестно, но тут же в клубе находился М. Н. Катков, редактор «Русского вестника»
и «Московских ведомостей», который, узнав, в чем дело, выручил Л. Н. Толстого, дав ему взаймы тысячу рублей для расплаты. А в следующей
книге «Русского вестника» появилась повесть Толстого «Казаки».
Даже в моей первой
книге о «Москве
и москвичах» я ни разу
и нигде словом не обмолвился
и никогда бы не вспомнил ни их, ни ту обстановку, в которой жили банщики, если бы один добрый человек меня носом не ткнул, как говорится,
и не напомнил мне одно слово, слышанное мною где-то в глухой деревушке не то бывшего Зарайского, не то бывшего Коломенского уезда; помню одно лишь, что деревня была вблизи Оки, куда я часто в восьмидесятых годах ездил на охоту.
— Вас я десятки лет знаю
и последние
книги ваши перечитал… Уж извините, что позволю себе вас побеспокоить.
— Вы всей Москве должны!.. В ваших
книгах обо всей Москве написали
и ни слова не сказали о банях. А ведь Москва без бань — не Москва! А вы Москву знаете,
и грех вам не написать о нас, старых москвичах. Вот мы
и просим вас не забыть бань.
Зато «фабрикаторы народных
книг», книжники
и издатели с Никольской, собирались в трактире Колгушкина на Лубянской площади,
и отсюда шло «просвещение» сермяжной Руси.
Каждая из этих фирм ежегодно издавала по десяти
и более «званий», то есть наименований
книг, — от листовки до книжки в шесть
и более листов, в раскрашенной обложке, со страшным заглавием
и ценою от полутора рублей за сотню штук.
Сторгуются,
и сочинитель через две недели приносит
книгу.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные
книги не глядел.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик
и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир
книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат
и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Татьяна взором умиленным // Вокруг себя на всё глядит, //
И всё ей кажется бесценным, // Всё душу томную живит // Полумучительной отрадой: //
И стол с померкшею лампадой, //
И груда
книг,
и под окном // Кровать, покрытая ковром, //
И вид в окно сквозь сумрак лунный, //
И этот бледный полусвет, //
И лорда Байрона портрет, //
И столбик с куклою чугунной // Под шляпой с пасмурным челом, // С руками, сжатыми крестом.
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна в тишине лесов // Одна с опасной
книгой бродит, // Она в ней ищет
и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает
и, себе присвоя // Чужой восторг, чужую грусть, // В забвенье шепчет наизусть // Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни был он, // Уж верно был не Грандисон.
Но та, сестры не замечая, // В постеле с
книгою лежит, // За листом лист перебирая, //
И ничего не говорит. // Хоть не являла
книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.