Буллу свою начинает он жалобою на диавола, который куколь сеет во пшенице, и говорит: «Узнав, что посредством сказанного искусства многие
книги и сочинения, в разных частях света, наипаче в Кельне, Майнце, Триере, Магдебурге напечатанные, содержат в себе разные заблуждения, учения пагубные, христианскому закону враждебные, и ныне еще в некоторых местах печатаются, желая без отлагательства предварить сей ненавистной язве, всем и каждому сказанного искусства печатникам и к ним принадлежащим и всем, кто в печатном деле обращается в помянутых областях, под наказанием проклятия и денежныя пени, определяемой и взыскиваемой почтенными братиями нашими, Кельнским, Майнцким, Триерским и Магдебургским архиепископами или их наместниками в областях, их, в пользу апостольской камеры, апостольскою властию наистрожайше запрещаем, чтобы не дерзали книг, сочинений или писаний печатать или отдавать в печать без доклада вышесказанным архиепископам или наместникам и без их особливого и точного безденежно испрошенного дозволения; их же совесть обременяем, да прежде, нежели дадут таковое дозволение, назначенное к печатанию прилежно рассмотрят или чрез ученых и православных велят рассмотреть и да прилежно пекутся, чтобы не было печатано противного вере православной, безбожное и соблазн производящего».
Неточные совпадения
Неосновательность моя причиною была, что я доверил лживому человеку, который, лично попавшись в преступлении, был от откупу отрешен,
и, по свидетельству будто его
книг, сделался, по-видимому, на нем большой начет.
Я, по счастию моему, знаком стал в доме одного из губернских членов, в Новегороде, имел случай приобрести в оном малое знание во французском
и немецком языках
и пользовался
книгами хозяина того дома.
Скитающиеся любовницы, отдающие сердца свои с публичного торга наддателю, тысячу юношей заразят язвою
и все будущее потомство тысящи сея; но
книга не давала еще болезни.
Если мы скажем
и утвердим ясными доводами, что ценсура с инквизициею принадлежат к одному корню; что учредители инквизиции изобрели ценсуру, то есть рассмотрение приказное
книг до издания их в свет, то мы хотя ничего не скажем нового, но из мрака протекших времен извлечем, вдобавок многим другим, ясное доказательство, что священнослужители были всегда изобретатели оков, которыми отягчался в разные времена разум человеческий, что они подстригали ему крылие, да не обратит полет свой к величию
и свободе.
Но если бы во дни просвещения возмнили
книги, учащие гаданию или суеверие проповедующие, запрещать или жечь, не смешно ли бы было, чтобы истина приняла жезл гонения на суеверие? чтоб истина искала на поражение заблуждения опоры власти
и меча, когда вид ее один есть наижесточайший бич на заблуждение?
При жизни своей видел он, что
и его сочинения преданы были огню [Сочинения Ария Монтана, издавшего в Нидерландах первый реестр запрещенным
книгам, вмещены были в тот же реестр.].
Император Феодосий II проклятые
книги Нестория велел все собрать
и предать огню.
На конце
книги под заглавием: «Знай сам себя», печатанной в 1480 году, присоединено следующее: «Мы, Матфей Жирардо, божиим милосердием патриарх Венецианский, первенствующий в Далматии, по прочтении вышеписанных господ, свидетельствующих о вышеписанном творении,
и по таковому же оного заключению
и присоединенному доверению так же свидетельствуем, что
книга сия православна
и богобоязлива».
Указ о неиздании
книг греческих, латинских
и пр. на народном языке без предварительного ученых удостоения 1486 года. [Кодекс дипломатический, изданный Гуденом. Том IV.]
«Бертольд, божиею милостию святыя Майнцкия епархии архиепископ, в Германии архиканцлер
и курфирст. Хотя для приобретения человеческого учения чрез божественное печатания искусство возможно с изобилием
и свободнее получать
книги, до разных наук касающиеся, но до сведения нашего дошло, что некоторые люди, побуждаемые суетныя славы или богатства желанием, искусство сие употребляют во зло
и данное для научения в житии человеческом обращают на пагубу
и злоречие.
Мы видели
книги, до священных должностей
и обрядов исповедания нашего касающиеся, переведенные с латинского на немецкий язык
и неблагопристойно для святого закона в руках простого народа обращающиеся; что ж сказать наконец о предписаниях святых правил
и законоположений; хотя они людьми искусными в законоучении, людьми мудрейшими
и красноречивейшими писаны разумно
и тщательно, но наука сама по себе толико затруднительна, что красноречивейшего
и ученейшего человека едва на оную достаточна целая жизнь.
Некоторые глупые, дерзновенные
и невежды попускаются переводить на общий язык таковые
книги. Многие ученые люди, читая переводы сии, признаются, что ради великой несвойственности
и худого употребления слов они непонятнее подлинников. Что же скажем о сочинениях, до других наук касающихся, в которые часто вмешивают ложное, надписывают ложными названиями
и тем паче славнейшим писателям приписывают свои вымыслы, чем более находится покупщиков.
Ибо грубым
и неученым людям
и женскому полу, в руки которых попадутся
книги священные, кто покажет истинный смысл?
В городе же Франкфурте, если таковые на продажу изданные
книги не будут смотрены
и утверждены почтенным
и нам любезным одним богословия магистром
и одним или двумя докторами
и лиценциатами, которые от думы оного города на годовом жалованье содержимы быть имеют.
Известившись о соблазнах
и подлогах, от некоторых в науках переводчиков
и книгопечатников происшедших,
и желая оным предварить
и заградить путь по возможности, повелеваем, да никто в епархии
и области нашей не дерзает переводить
книги на немецкий язык, печатать или печатные раздавать, доколе таковые сочинения или
книги в городе нашем Майнце не будут рассмотрены вами
и касательно до самой вещи, доколе не будут в переводе
и для продажи вами утверждены, согласно с вышеобъявленным указом.
Надеяся твердо на ваше благоразумие
и осторожность, мы вам поручаем: когда назначаемые к переводу, печатанию или продаже сочинения или
книги к вам принесены будут, то вы рассмотрите их содержание,
и если нелегко можно дать им истинный смысл или могут возродить заблуждения
и соблазны или оскорбить целомудрие, то оные отвергните; те, которые вы отпустите свободными, имеете вы подписать своеручно, а именно на конце двое от вас, дабы тем виднее было, что те
книги вами смотрены
и утверждены.
Ибо те, которые были сведущи в языке латинском, казалось, были уже ограждены от заблуждения, ему неприступны
и, что читали, понимали ясно
и некриво [Сравнить с ним можно дозволение иметь
книги иностранные всякого рода
и запрещение таковых же на языке народном.].
А дабы прежние
книги не соделали более несчастий, то велено было рассмотреть все о
книгах реестры
и все печатные
книги, а которые что-либо содержали противное кафолическому исповеданию, те сжечь.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные
книги не глядел.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик
и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир
книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат
и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Татьяна взором умиленным // Вокруг себя на всё глядит, //
И всё ей кажется бесценным, // Всё душу томную живит // Полумучительной отрадой: //
И стол с померкшею лампадой, //
И груда
книг,
и под окном // Кровать, покрытая ковром, //
И вид в окно сквозь сумрак лунный, //
И этот бледный полусвет, //
И лорда Байрона портрет, //
И столбик с куклою чугунной // Под шляпой с пасмурным челом, // С руками, сжатыми крестом.
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна в тишине лесов // Одна с опасной
книгой бродит, // Она в ней ищет
и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает
и, себе присвоя // Чужой восторг, чужую грусть, // В забвенье шепчет наизусть // Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни был он, // Уж верно был не Грандисон.
Но та, сестры не замечая, // В постеле с
книгою лежит, // За листом лист перебирая, //
И ничего не говорит. // Хоть не являла
книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.