Неточные совпадения
Они ютились больше
в «вагончике». Это был крошечный одноэтажный флигелек
в глубине владения Румянцева.
В первой половине восьмидесятых годов там появилась и
жила подолгу красавица, которую звали «княжна». Она исчезала на некоторое время из Хитровки, попадая за
свою красоту то на содержание, то
в «шикарный» публичный
дом, но всякий раз возвращалась
в «вагончик» и пропивала все
свои сбережения.
В «Каторге» она распевала французские шансонетки, танцевала модный тогда танец качучу.
В это время он женился на дочери содержателя меблированных комнат, с которой он познакомился у
своей сестры, а сестра
жила с его отцом
в доме, купленном для нее на Тверском бульваре.
В это же время, около полуночи, из
своего казенного
дома переходил бульвар обер-полицмейстер Козлов, направляясь на противоположную сторону бульвара, где
жила известная московская красавица портниха.
В прежние годы Охотный ряд был застроен с одной стороны старинными
домами, а с другой — длинным одноэтажным зданием под одной крышей, несмотря на то, что оно принадлежало десяткам владельцев. Из всех этих зданий только два
дома были
жилыми:
дом, где гостиница «Континенталь», да стоящий рядом с ним трактир Егорова, знаменитый
своими блинами. Остальное все лавки, вплоть до Тверской.
Первый
дом назывался между
своими людьми «Чебышевская крепость», или «Чебыши», а второй величали «Адом». Это — наследие нечаевских времен. Здесь
в конце шестидесятых годов была штаб-квартира, где
жили студенты-нечаевцы и еще раньше собирались каракозовцы, члены кружка «Ад».
Теперь они быстро шагают, дойдут до Всехсвятского и разойдутся по
домам: Клейдон
живет на Башиловке, а другие —
в скаковой слободке, при
своих конюшнях.
Братья Стрельцовы — люди почти «
в миллионах», московские домовладельцы, староверы, кажется, по Преображенскому толку, вся жизнь их была как на ладони: каждый шаг их был известен и виден десятки лет. Они оба — холостяки,
жили в своем уютном
доме вместе с племянницей, которая была все для них: и управляющей всем хозяйством, и кухаркой, и горничной.
В квартире номер сорок пять во дворе
жил хранитель
дома с незапамятных времен. Это был квартальный Карасев, из бывших городовых, любимец генерал-губернатора князя
В. А. Долгорукова, при котором он состоял неотлучным не то вестовым, не то исполнителем разных личных поручений. Полиция боялась Карасева больше, чем самого князя, и потому
в дом Олсуфьева, что бы там ни делалось, не совала
своего носа.
Владелец Отрады, князь Андрей Владимирыч Кузьмин-Перекуров, по зимам обыкновенно
жил в своем доме в Москве, а летом приезжал в Отраду вместе с женой, бывшей французской актрисой, Селиной Архиповной Бульмишь.
Он одевался по моде, нюхал «головкинский» дорогой табак из золотой табакерки времен Людовика XVI и
жил в своем доме на Мещанской, недалеко от Сухаревки, на которую ходил каждое воскресенье, коллекционируя миниатюры и рисунки.
Дарья Николаевна была, однако, выпущена из-под ареста и
жила в своем доме на Лубянке. При ней оставлено было пять человек домашней прислуги — женщин, взятых из дальних ее деревень. Никаких дел по своим имениям она уже не ведала. Все было взято под строгую опеку, и она получала из доходов лишь столько, сколько необходимо было для ее безбедного существования.
Неточные совпадения
Видно было, что хозяин приходил
в дом только отдохнуть, а не то чтобы
жить в нем; что для обдумыванья
своих планов и мыслей ему не надобно было кабинета с пружинными креслами и всякими покойными удобствами и что жизнь его заключалась не
в очаровательных грезах у пылающего камина, но прямо
в деле.
«Увяз, любезный друг, по уши увяз, — думал Обломов, провожая его глазами. — И слеп, и глух, и нем для всего остального
в мире. А выйдет
в люди, будет со временем ворочать делами и чинов нахватает… У нас это называется тоже карьерой! А как мало тут человека-то нужно: ума его, воли, чувства — зачем это? Роскошь! И
проживет свой век, и не пошевелится
в нем многое, многое… А между тем работает с двенадцати до пяти
в канцелярии, с восьми до двенадцати
дома — несчастный!»
С полгода по смерти Обломова
жила она с Анисьей и Захаром
в дому, убиваясь горем. Она проторила тропинку к могиле мужа и выплакала все глаза, почти ничего не ела, не пила, питалась только чаем и часто по ночам не смыкала глаз и истомилась совсем. Она никогда никому не жаловалась и, кажется, чем более отодвигалась от минуты разлуки, тем больше уходила
в себя,
в свою печаль, и замыкалась от всех, даже от Анисьи. Никто не знал, каково у ней на душе.
— Оттреплет этакий барин! — говорил Захар. — Такая добрая душа; да это золото — а не барин, дай Бог ему здоровья! Я у него как
в царствии небесном: ни нужды никакой не знаю, отроду дураком не назвал;
живу в добре,
в покое, ем с его стола, уйду, куда хочу, — вот что!.. А
в деревне у меня особый
дом, особый огород, отсыпной хлеб; мужики все
в пояс мне! Я и управляющий и можедом! А вы-то с
своим…
У него был
свой сын, Андрей, почти одних лет с Обломовым, да еще отдали ему одного мальчика, который почти никогда не учился, а больше страдал золотухой, все детство проходил постоянно с завязанными глазами или ушами да плакал все втихомолку о том, что
живет не у бабушки, а
в чужом
доме, среди злодеев, что вот его и приласкать-то некому, и никто любимого пирожка не испечет ему.