Неточные совпадения
Самый благонамеренный элемент Хитровки — это нищие. Многие из них здесь родились и выросли; и
если по убожеству своему и никчемности они
не сделались ворами и разбойниками, а так и остались нищими, то теперь уж ни на что
не променяют своего ремесла.
Его сестра, О. П. Киреева, — оба они были народники — служила акушеркой в Мясницкой части, была любимицей соседних трущоб Хитрова рынка, где ее все звали по имени и отчеству; много восприняла она в этих грязных ночлежках будущих нищих и воров, особенно,
если, по несчастью, дети родились от матерей замужних, считались законными, а потому и
не принимались в воспитательный дом, выстроенный исключительно для незаконнорожденных и подкидышей.
— Вот вам десять рублей. Я беру картину. Но
если она
не настоящая, то принесу обратно. Я буду у знакомых, где сегодня Репин обедает, и покажу ему.
Или развал: развалят нескончаемыми рядами на рогожах немудрый товар и торгуют кто чем: кто рваной обувью, кто старым железом; кто ключи к замкам подбирает и тут же подпиливает,
если ключ
не подходит.
Из последних притонов вербовались «составителями» громилы для совершения преступлений, и сюда никогда
не заглядывала полиция, а
если по требованию высшего начальства, главным образом прокуратуры, и делались обходы, то «хозяйки» заблаговременно знали об этом, и при «внезапных» обходах никогда
не находили того, кого искали…
А
если приглашался какой-нибудь особенно почтенный гость, то он только молча дивился и своего суждения иметь
не мог.
Протокол этого осмотра исторический. Он был прочитан в заседании городской думы и вызвал оживленные прения, которые, как и всегда, окончились бы ничем,
если бы
не гласный Жадаев.
Полицмейстер ввел роту солдат в кофейную, потребовал топоры и ломы — разбивать баррикады, которых
не было, затем повел солдат во двор и приказал созвать к нему всех рабочих, предупредив, что,
если они
не явятся, он будет стрелять.
— Словом, «родная сестра тому кобелю, которого вы, наверное, знаете», — замечает редактор журнала «Природа и охота» Л. П. Сабанеев и обращается к продавцу: — Уходи, Сашка,
не проедайся. Нашел кого обмануть! Уж
если Александру Михайлычу несешь собаку, так помни про хвост. Понимаешь, прохвост, помни!
Если мне несколько раз и в прошлом и нынешнем столетии удалось побывать в этом клубе, то уж
не как журналисту, а как члену охотничьих и спортивных обществ, где членами состояли одновременно и члены Английского клуба.
Даже в моей первой книге о «Москве и москвичах» я ни разу и нигде словом
не обмолвился и никогда бы
не вспомнил ни их, ни ту обстановку, в которой жили банщики,
если бы один добрый человек меня носом
не ткнул, как говорится, и
не напомнил мне одно слово, слышанное мною где-то в глухой деревушке
не то бывшего Зарайского,
не то бывшего Коломенского уезда; помню одно лишь, что деревня была вблизи Оки, куда я часто в восьмидесятых годах ездил на охоту.
Измученные непосильной работой и побоями,
не видя вблизи себя товарищей по возрасту,
не слыша ласкового слова, они бежали в свои деревни, где иногда оставались, а
если родители возвращали их хозяину, то они зачастую бежали на Хитров, попадали в воровские шайки сверстников и через трущобы и тюрьмы нередко кончали каторгой.
Попробовал на проездках — удачно. Записал одну на поощрительный приз — благополучно пришел последним. После ряда проигрышей ему дали на большой гандикап выгодную дистанцию. Он уже совсем выиграл бы,
если б
не тот случай, о котором ему напоминали из сочувствия каждый раз извозчики.
Подходит к буфету. Наливает ему буфетчик чайный стакан водки, а то,
если другой буфетчик
не знает да нальет, как всем, рюмку, он сейчас загудит...
И многие миллионеры московские, вышедшие из бедноты, любили здесь полакомиться, старину вспомнить. А
если сам
не пойдет, то малого спосылает...
Этой чисто купеческой привычкой насмехаться и глумиться над беззащитными некоторые половые умело пользовались. Они притворялись оскорбленными и выуживали «на чай». Был такой у Турина половой Иван Селедкин. Это была его настоящая фамилия, но он ругался, когда его звали по фамилии, а
не по имени.
Не то, что по фамилии назовут, но даже в том случае,
если гость прикажет подать селедку, он свирепствует...
Это был самый степенный из всех московских трактиров, кутежей в нем
не было никогда.
Если уж какая-нибудь компания и увлечется лишней чаркой водки благодаря «хренку с уксусом» и горячей ветчине, то вовремя перебирается в кабинеты к Бубнову или в «Славянский базар», а то и прямо к «Яру».
К Бубнову переходили после делового завтрака от Лопашова и «Арсентьича»,
если лишки за галстук перекладывали, а от Бубнова уже куда угодно, только
не домой. На неделю разгул бывал. Много было таких загуливающих типов. Один, например, пьет мрачно по трактирам и притонам, безобразничает и говорит только одно слово...
«Яр» тогда содержал Аксенов, толстый бритый человек, весьма удачно прозванный «Апельсином». Он очень гордился своим пушкинским кабинетом с бюстом великого поэта, который никогда здесь
не был, а
если и писал —
— Видите, Иван Андреевич, ведь у всех ваших конкурентов есть и «Ледяной дом», и «Басурман», и «Граф Монтекристо», и «Три мушкетера», и «Юрий Милославский». Но ведь это вовсе
не то, что писали Дюма, Загоскин, Лажечников. Ведь там черт знает какая отсебятина нагорожена… У авторов косточки в гробу перевернулись бы,
если бы они узнали.
Мастеровые в будние дни начинали работы в шесть-семь часов утра и кончали в десять вечера. В мастерской портного Воздвиженского работало пятьдесят человек. Женатые жили семьями в квартирах на дворе; а холостые с мальчиками-учениками ночевали в мастерских, спали на верстаках и на полу, без всяких постелей: подушка — полено в головах или свои штаны,
если еще
не пропиты.
Неточные совпадения
Я плачу…
если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Латынь из моды вышла ныне: // Так,
если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но
если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Сомненья нет: увы! Евгений // В Татьяну, как дитя, влюблен; // В тоске любовных помышлений // И день и ночь проводит он. // Ума
не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает каждый день; // За ней он гонится, как тень; // Он счастлив,
если ей накинет // Боа пушистый на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.
— Покупайте, Павел Иванович, — сказал он. — За именье можно всегда дать эту <цену>.
Если вы
не дадите за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.