Неточные совпадения
Рядом
с А.П. Лукиным писал судебный отчет Н.В. Юнгфер,
с которым я не раз уже встречался в зале суда
на крупных процессах. Около него писал хроникер, дававший важнейшие известия по Москве и
место которого занял я: редакция никак не могла ему простить, что он доставил подробное описание освящения храма Спасителя ровно за год раньше его освящения, которое было напечатано и возбудило насмешки над газетой. Прямо против двери
на темном фоне дорогих гладких обоев висел единственный большой портрет Н.
С. Скворцова.
Помню такой случай: из конторы богатой фирмы Бордевиль украли двадцатипудовый несгораемый шкаф
с большими деньгами. Кража, выходящая из ряда обыкновенных: взломали двери и увезли шкаф из Столешникова переулка — самого людного
места — в августе месяце среди белого дня. Полицию поставили
на ноги, сыскнушка разослала агентов повсюду, дело вел знаменитый в то время следователь по особо важным делам Кейзер, который впоследствии вел расследование событий Ходынки, где нам пришлось опять
с ним встретиться.
На следующий день в «Русских ведомостях» я написал подробнейший рассказ Болдохи,
с указанием
места, где лежит в речке шкаф.
С.Я. Елпатьевский работал в самых опасных
местах — в притонах Канавина,
на пристанях, главным образом
на Песках, до отказа заселенных рабочим народом.
— Да вот еще Фролка. У вас его казнили вместе
с атаманом. Это неправда. Его отвели в тюрьму и несколько лет пытали и допрашивали, где Степан клады зарыл. Возили его сыщики и по Волге, и к нам
на Дон привозили. Старики в Кагальнике мне даже
места указывали, где Фролка указывал.
Места эти разрывали, но нашли ли что, никто не знает, тайно все делалось. Старики это слыхали от своих дедов очевидцев.
Я вернулся в Москву из поездки по холерным
местам и сдал в «Русские ведомости» «Письмо
с Дона», фельетона
на три, которое произвело впечатление
на В.М. Соболевского и М.А. Саблина, прочитавших его при мне. Но еще более сильное впечатление произвели
на меня после прочтения моего описания слова Василия Михайловича...
—
На Рождество трешную допрежь того давали,
на Пасху трешную, а теперь, гляди, дивиденд, проваленные, придумали, да вместо шести рублей семьдесят восемь копеек отвалили! Да пропадите вы пропадом! — и ушла
с места, не попрощавшись.
Вскоре после знакомства Н.И. Пастухов усадил меня
на извозчика и начал возить по разным
местам Москвы и знакомить
с людьми, которые были интересны для газеты.
Этот псевдоним имел свою историю. Н.И. Пастухов
с семьей, задолго до выхода своей газеты, жил
на даче в селе Волынском за Дорогомиловской заставой. После газетной работы по ночам, за неимением денег
на извозчика, часто ходил из Москвы пешком по Можайке, где грабежи были не редкость, особенно
на Поклонной горе. Уж очень для грабителей
место было удобное — издали все кругом видно.
Все
с восторгом приняли предложение, быстро расположились в фуре и
с места уснули
на мягкой соломе, проспав до самого Царицына, где всех разбудили в полдень.
«Ну, заварили вы кашу! Сейчас один из моих агентов вернулся. Рабочие никак не успокоятся, а фабрикантам в копеечку влетит. Приехал сам прокурор судебной палаты
на место. Лично ведет строжайшее следствие. За укрывательство кое-кто из властей арестован; потребовал перестройки казарм и улучшения быта рабочих, сам говорил
с рабочими, это только и успокоило их. Дело будет разбираться во Владимирском суде».
Пастухов и сам, вероятно, понял необходимость ответить
на адресованные к нему приветствия, и, поднявшись
с места, он низко раскланялся
на все стороны и коротко и прочувствованно сказал...
Тут же стояла
на страже и земская полиция, знакомая
с порядками следствия и
с законами и знавшая, что мертвое тело нельзя трогать
с места до приезда начальства.
— Да-с! А теперь
на месте Герцена сидит председатель московского цензурного комитета.
Ходил в старину рассказ о немце, которому подарили щенка-фоксика и сказали, что ему надо обязательно хвост обрубить. Осмотрел владелец фоксика хвост — и стало ему жаль его рубить в указанном
месте, уж очень больно будет. Надо не сразу, исподволь,
с тонкого конца. И отрубил самый тонкий сустав
на конце хвоста, а там привыкай, и до толстого дойдем исподволь.
— Ну и шкапы-кабысдохи! — метко определил мой товарищ-казак,
с которым мы пришли в огороженное забором
место этого дикого табора
на Ходынке.
— Садись
на мое
место и пиши. Я тебе пришлю закусить! — сказал В.М. Дорошевич, оглядев меня
с ног до головы...
Я отдал ему фотографии и недели через две получил билет и печатный список корреспондентов
на коронацию, в котором значился и я корреспондентом «Нового времени». Кроме меня, в списке стояло еще четыре корреспондента этой газеты, а пятым сам А.
С. Суворин. Мне там было делать нечего, я преспокойно работал для «Русских ведомостей», а благодаря марке «Нового времени» везде имел первое
место.
Да, это было так. Мне удалось узнать, что еще жива В.А. Нащокина и ютится где-то в подмосковном селе Всехсвятском. Я нашел ее
на задворках, в полуразрушенном флигельке. Передо мной
на ветхом кресле сидела ветхая, ветхая старушка, одна-одинешенька. Ее сын, уже
с проседью, я видел его после
на скачках в потрепанном виде, был без
места и ушел в Москву, а его дети убежали играть.
Друзья замерли
на месте. Я вскоре вернулся, и мы вышли
на улицу. Ливень лил стеной. Мы брели по тротуарам по колено в воде, а
с середины улиц неслись бурные потоки.
Неточные совпадения
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене
мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё
на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий,
с корабля
на бал.
В возок боярский их впрягают, // Готовят завтрак повара, // Горой кибитки нагружают, // Бранятся бабы, кучера. //
На кляче тощей и косматой // Сидит форейтор бородатый, // Сбежалась челядь у ворот // Прощаться
с барами. И вот // Уселись, и возок почтенный, // Скользя, ползет за ворота. // «Простите, мирные
места! // Прости, приют уединенный! // Увижу ль вас?..» И слез ручей // У Тани льется из очей.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший
с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули
на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида
с указами Петра I, стоявшая
на столе во всех присутственных
местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился
на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие
места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый,
с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться
на гулянье
с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку
с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда
на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных
местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда
на вопрос: «Чьи луга и поемные
места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога
на гору и пошла по ровной возвышенности
с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя,
с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им
мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?