Неточные совпадения
Псевдоним очень остроумный и правдивый, так
как в фельетонах участвовало несколько человек, а Лукин собирал весь этот материал в фельетон, который выходил в Петербурге по субботам. Не знаю,
как платил Нотович, но я от Лукина получал 5 копеек
за строчку и много зарабатывал, так
как чуть не ежедневно давал заметки, которые нельзя было печатать в Москве, а в «Новостях» они проходили.
И рассказал он мне в подробностях до мелочей всю кражу у Бордевиля:
как при его главном участии увезли шкаф, отправили по Рязанской дороге в Егорьевск, оттуда на лошади в Ильинский погост, в Гуслицы,
за двенадцать верст от станции по дороге в Запонорье, где еще у разбойника Васьки Чуркина был притон.
Не успел я ответить,
как из-за угла выскочили два бешено мчавшихся всадника — офицер и казак.
А сам все жмется от меня. Пришли в городской сад, в «Ротонду», где я
за завтраком рассказал,
какие мне надо получить сведения.
Старик представил меня жене, пожилой, но еще красивой южной донской красотой. Она очень обрадовалась поклону от дочери.
За столом сидели четыре дочки лет от четырнадцати и ниже. Сыновей не было — старший был на службе, а младший, реалист, — в гостях. Выпили водочки — старик любил выпить, а после борща, «красненьких» и «синеньких»,
как хозяйка нежно называла по-донскому помидоры, фаршированные рисом, и баклажаны с мясом, появилась на стол и бутылочка цимлянского.
Уже после я узнал,
как все служащие, получавшие прежде праздничные подарки, ругались
за грошовый дивиденд. Больше всех ругались швейцар и кухарка.
Потом полотно сразу оборвалось, и я сполз по песку насыпи в ров и
как раз наткнулся на костер,
за которым сидела компания и в том числе мой знакомый извозчик Тихон от «Славянского базара», с которым я часто ездил.
Многие сотни! А сколько еще было таких, кто не в силах был идти и умер по пути домой. Ведь после трупы находили на полях, в лесах, около дорог,
за двадцать пять верст от Москвы, а сколько умерло в больницах и дома! Погиб и мой извозчик Тихон,
как я узнал уже после.
В 1880 году издавал газету И. И Смирнов, владелец типографии и арендатор всех театральных афиш, зарабатывавший хорошие деньги, но всегда бывший без гроша и в долгу, так
как был азартный игрок и все ночи просиживал
за картами в Немецком клубе. В редких случаях выигрыша он иногда появлялся в редакции и даже платил сотрудникам. Хозяйственной частью ведал соиздатель И.М. Желтов, одновременно и книжник и трактирщик, от которого зависело все дело, а он считал совершенно лишним платить сотрудникам деньги.
Ломоносов был не Ломоносов, а Свистунов, бывший конторщик, горький пьяница. Что он Свистунов, почти никто не знал: Ломоносов да Ломоносов. А это прозвище он получил
за то, что у него в драке когда-то был переломлен нос и торчал кончик его как-то вправо. Он давал торговые сведения и,
как говорили, собирал милостыню по церквам на паперти.
Заметка эта не пошла, так
как цензура послала распоряжение — никаких подробностей происшествия не сообщать. Зато слухи в городе и по губерниям разошлись самые невероятные. Многие возвратились с дач, боясь
за своих родных в Москве и
за свое имущество.
В «Новостях дня» я
за все время их существования постоянно почти не работал, но первые годы по усиленной просьбе А.Я. Липскерова помочь ему давал иногда интересный материал, и он действительно платил,
как умел.
Как-то Н.И. Пастухов,
за обедом у Тестова просматривая «Новости дня», указал на объявление портновской фирмы Мандля в полстраницы и сказал...
— Вот ежели убийство или что другое такое крупное, сам в Москву приезжай, разузнавши все обстоятельно, что говорят и что
как, а на дорогу и
за хлопоты я тебе заплачу!
Николай Иванович Пастухов,
как я уже сказал, был одним из ярких, чисто московских типов
за последние полстолетия. Только своеобразная, своебытная торговая Москва могла создать такое явление,
каким был этот издатель.
В конце концов Н.И. Пастухов смягчался, начинал говорить уже не вы, а ты и давал пятьдесят рублей. Но крупных гонораров платить не любил и признавал пятак
за прозу и гривенник
за стихи. Тогда в Москве жизнь дешевая была. Как-то во время его обычного обеда в трактире Тестова, где
за его столом всегда собирались сотрудники, ему показали сидевшего
за другим столом поэта Бальмонта.
Все обиженные стали возмущаться, равно
как и те, которые чувствовали
за собой какую-нибудь вину. Многие газеты, конечно, набросились на «Листок», выражали презрение к нему, и сотрудничество в нем стало считаться зазорным.
Кажется, прошло то время, когда ваша братия ходила славить, блуждая по лавкам, а вы все еще это занятие не оставляете, смотрите,
как бы вас
за это начальство не припугнуло», — и полиция по Москве начинает остерегаться брать взятки.
Мелкообличительные статейки, состоящие из диалогов с каким-то «корнетом» и «Его благородием», он подписывал «Праздношатающийся», а заметки,
за которые могла последовать,
как он выражался, «волосотрепка от начальства», шли под «Не я».
И Николай Иванович вынул из кармана четвертую ложку. Побледнел, дрожит… Н.Н. Соедов сам испугался
за старика и кое-как развлек его, но никогда не объяснил ему своей проделки, а сам Николай Иванович, когда рассказывал кому-нибудь из своих приближенных об этом непонятном случае,
как о чуде, все-таки прибавлял...
Все знавшие Н.И. Пастухова считались с этим, и легко можно себе представить,
как он рассердился, закинув удочку и внезапно услыхав
за собой на берегу смех и говор нескольких детских голосов.
— Пусть Бог отомстит тебе
за меня! Ежели у тебя есть дети, пусть он их у тебя отнимет,
как ты у меня моего сыночка бедного отнял!
Интересовались ею только самые злополучные люди, справлявшиеся о том,
какого числа будет продаваться
за долги их обстановка, да еще интересовались собачьи воры, чтобы узнать, по
какому адресу вести украденную ими собаку, чтоб получить награду от публикующего о том, что у него пропала собака. Эти лица, насколько я знаю, читали газету, а кто были остальные читатели, если только они были, — неизвестно.
В 8 часов вечера, в субботу, я роздал номер газетчикам и послал к цензору
за гранками. Каково же было мое удивление, когда посланный вернулся и уведомил, что номер выпускать нельзя, так
как цензором сделаны вымарки. Номер я уже роздал весь и уехал на поезде, а вернувшись в понедельник, отправился в цензурный комитет, куда были доставлены и цензорские гранки. Оказалось, что вычеркнуто было только одно слово: «казенная».
Слово «казенная» было вычеркнуто, и номер задержан. Цензурный комитет помещался тогда на углу Сивцева Вражка и Б. Власьевского переулка. Я вошел и попросил доложить о себе председателю цензурного комитета В.В. Назаревскому, которым и был приглашен в кабинет. Я рассказал о моем противоцензурном поступке,
за который в те блаженные времена могло редактору серьезно достаться, так
как «преступление» — выпуск номера без разрешения цензуры — было налицо.
В.В. Давыдов даже не поморщился; откупорили бутылку и налили коньяку в стаканы зеленого стекла, а Василий Николаевич в это время, по общей просьбе, стал читать принесенный им рассказ, который назывался «
Как мы чумели». Его напечатали в «Зрителе», а потом осмеянная особа, кажется, генерал Лорис-Меликов, укрощавший чуму в Ветлянке, где-то около Астрахани, обиделся, и из Петербурга пришел нагоняй московскому цензурному комитету
за пропущенный рассказ.
Как-то Морозов вызвал А.М. Пазухина в трактир на Лубянской площади, где он обыкновенно
за чайком вершил все свои дела, и говорит...
— В субботу, выпустив номер, — рассказал Пятницкий, — я пошел сюда, в «Палермо» (редакция была почти рядом, на Петровке). Сижу
за пивом, вдруг вбегает взбешенный Миллер — глаза сверкают, губы дрожат, в руках газета. Сел со мной, больше никого в комнате этой не было, положил передо мной газету, левой рукой тычет в нос, а правой вцепился мне в плечо и шепчет, точь-в-точь
как Отелло Дездемоне: «Платок! Платок...
Московские литераторы, не работавшие в «Русском листке», не любили его
за резкость и выступления на разных собраниях, и только из-за этого все его предложения вызывали шумные споры и в конце концов их проваливали,
как бы они целесообразны ни были.
Сравнивая почерки обоих, Иван Сергеевич обратил внимание на их резкую разницу: один писал разгонисто, видимо, не только не жалел бумаги, но даже
как будто бы формат стеснял его, задерживая быстроту нарождавшейся мысли, когда и перо едва поспевало
за их полетом...
Поздно ночью, тайно, являлся к ним пьяный В.Н. Бестужев, посылал
за водкой, хлебом и огурцами, бил их смертным боем — и газета выходила. Подшибалы чувствовали себя
как дома в холодной, нетопленой типографии, и так
как все были разуты и раздеты — босые и голые, то в осенние дожди уже не показывались на улицу.
За разными известиями мне приходилось мотаться по трущобам, чтобы не пропустить интересного материала.
Как ни серьезны,
как ни сухи были читатели «Русских ведомостей», но и они любили всякие сенсации и уголовные происшествия, а редакция ставила мне на вид, если какое-нибудь эффектное происшествие раньше появлялось в газетах мелкой прессы.
А
за столом приходилось ему сидеть и с министрами, которым он,
как и всем без исключения, тоже говорил «ты».
Как-то Бугров, вскоре после обеда Витте, сидел
за почетным столом и посасывал по капельке «Аи». Он другого шампанского не признавал, а «Аи» называл «Ау» и вывел отсюда глагол: «аукнуть».
Не любила Бугрова ресторанная прислуга — на чай гривенник по-старинному давал, а носильщики на вокзале и в Москве и в Нижнем,
как увидят Бугрова выходящим из вагона, бегут от него — тоже больше гривенника
за пудовый чемодан не дает!
Исключение насчет «на чай» прислуге он делал только
за этим почетным столом, чтоб не отставать от других. Здесь каждый платил
за себя, а Савва Морозов любил шиковать и наливал соседей шампанским. От него в этом не отставал и Савва Мамонтов. Мне как-то пришлось сидеть между ними. Я слушал с интересом рассказ Мамонтова о его Северном павильоне справа, а слева — Савва Морозов все подливал и подливал мне «Ау», так
как Бугров сидел с ним рядом и его угощал Морозов.
Как-то утром ко мне явился мулла с депутацией от московских татар, благодарили меня, что заступился
за несчастных голодающих, и поднесли мне благодарственный адрес с сотней подписей на русском и татарском языках.
Здесь я переживал далекое прошлое, объезжал,
как простой табунщик, неуков, диких лошадей, прямо у табуна охотился в угон
за волком с одной плетью. Бывало...
В конторе Андреевича я получал деньги, окруженный полицейскими офицерами. Один из них спросил меня,
как это я, корреспондент, ухитрился так вовремя приехать к событию и
за четыре дня до него перевести деньги. Я ответил ему довольно дерзко по-русски, и он больше ко мне не приставал.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят
как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих //
За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший
за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой //
Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Но я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она
за мной. //
Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! //
Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала на коне! //
Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Бывало, пушка зоревая // Лишь только грянет с корабля, // С крутого берега сбегая, // Уж к морю отправляюсь я. // Потом
за трубкой раскаленной, // Волной соленой оживленный, //
Как мусульман в своем раю, // С восточной гущей кофе пью. // Иду гулять. Уж благосклонный // Открыт Casino; чашек звон // Там раздается; на балкон // Маркёр выходит полусонный // С метлой в руках, и у крыльца // Уже сошлися два купца.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели // У Ольги плечи, что
за грудь! // Что
за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —