Неточные совпадения
С толпой журнальных кунаков
Своим изданьем, без сомненья,
В России заменил Катков
С успехом третье отделенье.
В доносах грязных изловчась,
Он,
если очень злобой дышит,
Свою статью прочтет подчас
И на себя донос напишет.
Если бы де Лонг проплыл на лодке несколько верст западнее
и попал в северный рукав, он был бы спасен, так как, поднимаясь вверх, достиг бы тунгусских деревень.
— Ну,
если… городской голова… Так отправить его мести мостовую наверх, в город, перед Думой! —
и поехал. Потом, обернувшись, крикнул...
Если я не поехал посмотреть эти цепи, так значит, уж мне плохо пришлось! Я даже отказался, к великому горю Ивана, ужинать
и, по обыкновению завернувшись в бурку, седло под голову, лег спать, предварительно из фляги потянув полыновки
и еще какой-то добавленной в нее стариком спиртуозной, очень вкусной смеси.
Она рассказала, что ее отец, известный на Дону педагог, теперь уже живущий на пенсии, еще будучи студентом
и учителем в станице, много работал по собиранию материала о Стеньке Разине,
и если я позволю ей переписать это стихотворение для ее отца, то доставлю ему нескончаемое удовольствие.
Я записал рассказы старика
и со скорым поездом выехал в Москву, нагруженный материалами, первое значение, конечно, придавая сведениям о Стеньке Разине, которых никогда бы не получил,
и если бы не был репортером, легенда о Красной площади жила бы нерушимо
и по сие время.
Горячилось его превосходительство, двигая вставными челюстями,
и грозило принять какие-то меры против меня лично,
если я осмелюсь искать материалы.
И бегу в корректорскую. Пишу на узких полосках, отрываю
и по десяти строчек отсылаю в набор,
если срочное
и интересное известие, а время позднее. Когда очень эффектное — наборщики волнуются, шепчутся, читают кусочками раньше набора.
И понятно: ведь одеревенеешь стоять за пахучими кассами
и ловить, не глядя, освинцованными пальцами яти
и еры, бабашки
и лапочки или выскребать неуловимые шпации…
Если им до его фельетона жилось спокойно, то после него они стали притчей во языцех,
и оказалось, что никому в Москве хорошо не жилось, кроме ростовщиков: им было все равно — пиши не пиши!
— Вот что я тебе, Абрам, скажу по-дружески: послушайся меня
и,
если исполнишь мой совет, то будешь ты опять богат. Вот у тебя хлыст в руках, прикажи сейчас же отпереть все конюшни
и всех до одной лошадей выгони в поле, ворота запри, а сам на поезд на два месяца в Крым. Иди
и не оглядывайся!
— А ты пойди
и пощупай.
Если остыл, тогда
и пиши: самоубийство! В гроб положат — не верь. Вон червонные валеты Брюхатова в гроб положили, а как понесли покойника, с духовенством, на Ваганьково мимо «Яра», он выскочил из гроба да к буфету! Мало ли что бывает!
Вы жалуетесь, что Вам снятся сны неспокойные, погодите — не такие еще будут сниться,
если Вы только не перестанете обижать
и обсчитывать своих рабочих».
— По-ни-маю! Так
и доложу его превосходительству… Значит, лично полковник Н.
И. Огарев! Это его штуки! Только уж вы, Федор Константинович,
если еще утонут, так нас спрашивайте, а не Н.
И. Огарева. Подвел он нас!
Ну, заварил ты кашу, Гиляй, сидеть бы тебе в пересыльной,
если бы не Павел Михайлович! — закончил Н.
И. Пастухов.
Пошли мои странствования по Гуслицам. Гуслицы — название неофициальное. Они были расположены в смежных углах трех губерний: Московской, Владимирской
и Рязанской. Здесь всегда было удобно скрываться беглым
и разбойникам, шайки которых,
если ловят в одной губернии, — перекочевывали рядом, в соседнюю, где полиция другой губернии не имела права ловить. Перешагнул в другую —
и недосягаем! Гусляки ездили еще по городам собирать на погорелое с фальшивыми свидетельствами. Этот промысел много давал.
Меня вопросы об аукционах не интересовали, а
если у меня пропадала породистая собака, что было два раза в моей жизни, то я прямо шел на Грачевку, в трактир Павловского, разыскивал Александра Игнатьева, атамана шайки собачьих воров, —
и он мне приводил мою собаку.
Перья
и надпись изображали,
если всмотреться, два столба с перекладиной. Перекладина-надпись была сделана почерком с росчерками,
и один из росчерков, как раз посередине перьев, походил на висящую петлю.
Что, кроме анекдота, могло явиться в печати под «пятой» правительства, боявшегося даже намека,
и какая могла быть печать,
если газеты
и журналы разрешались только тем, на кого твердо надеялось правительство, уверенное в том, что оно разрешает только тому право на издание, у кого
и мысли о каком-нибудь неугодном властям намеке в голову прийти не могло,
и разве такой издатель в свою газету
и журнал мог пригласить редактора, который был бы способен пропустить какой бы то ни было намек?
Если ему
и давали тему — он исполнял только ту, которая ему по душе. Карикатурист 60-х годов, он был напитан тогдашним духом обличения
и был беспощаден, но строго лоялен в цензурном отношении: никогда не шел против властей
и не вышучивал начальство выше городового. Но зато уж
и тешил свое обличающее сердце, — именно сердце, а не ум — насчет тех, над которыми цензурой глумиться не воспрещалось,
и раскрыть подноготную самодура-купца или редактора газеты считал для себя великим удовольствием.
— У кого печатаете? У бывшего кабатчика, безграмотного Пастухова,
и у московского цехового мещанина из евреев Липскерова? Уж
если у них дело пошло, как же у вас не пойдет! Открывайте газету, всех забьете!
Все наши цели
и мудрствования,
и так называемые дела, тщеславные стремления, карьера
и т.д. — все это,
если взять в расчет не вечность, но только нашу коротенькую жизнь, — все это не стоит, в сущности, того, чтобы колотиться, биться, огорчаться или радоваться, как это делаем мы!
Эти подшибалы
и составляли основную массу работающих в типографии В.Н. Бестужева. Спали под кассами, на полу, спали в кухне, где кипятился куб с горячей водой,
если им удавалось украсть дров на дворе. О жалованье
и помину не было.
За разными известиями мне приходилось мотаться по трущобам, чтобы не пропустить интересного материала. Как ни серьезны, как ни сухи были читатели «Русских ведомостей», но
и они любили всякие сенсации
и уголовные происшествия, а редакция ставила мне на вид,
если какое-нибудь эффектное происшествие раньше появлялось в газетах мелкой прессы.
Мой друг еще по холостой жизни доктор Андрей Иванович Владимиров лечил меня
и даже часто ночевал. Температура доходила до 41°, но я не лежал. Лицо
и голову доктор залил мне коллодиумом, обклеил сахарной бумагой
и ватой. Было нечто страшное,
если посмотреться в зеркало.
— Ведь все эти железные павильоны остались от прежней Московской Всероссийской выставки на Ходынке. Вот их-то в Петербурге, экономии ради,
и решили перевезти сюда, хотя, говоря по совести,
и новые не обошлись бы дороже. А зато,
если бы стояли эти здания на своих местах, так не было бы на Ходынке тех рвов
и ям, которые даже заровнять не догадались устроители, а ведь в этих-то ямах
и погибло больше всего народу.
— У моего отца, — говорил М.М. Бойович, — есть друг, албанец, которого он когда-то спас от смерти. Он предлагал отцу совершить это путешествие, обещался сопровождать его
и вернуть живым домой. В Албании существует обычай, что
если за своего спутника, кто, по местному выражению, «взят на бесу», то его не трогают.
«Оршава. 29 июня. В Белграде полное осадное положение. Установлен военно-полевой суд. Судьи назначаются Миланом Обреновичем. Лучшие, выдающиеся люди Сербии, закованные в кандалы, сидят в подземных темницах. Редакция радикальной газеты „Одъек“, находящейся в оппозиции к Милану, закрыта. Все сотрудники
и наборщики арестованы. Остальные газеты поют Милану хвалебные гимны.
Если не последует постороннее вмешательство, — начнутся казни. В. Гиляровский».
Отец раз
и навсегда отказал простому казаку
и удалил бы его от себя,
если бы без него мог управлять зимовником.
При расставании Василий Степанович сказал, что
если бы я не ушел тогда так внезапно, то зимовник был бы теперь мой, что его
и Анны Степановны мечта была выдать Женю за меня замуж.
Я бесконечно любил это дело
и отдавался ему весь, часто не без риска.
И никогда ни одно мое сообщение не было опровергнуто. Все было строгой, проверенной, чистой правдой.
И если теперь я пишу эти строки, так только потому, что я — репортер — имею честь быть членом Союза советских писателей.