Неточные совпадения
В ответ на его вопрос я рассказываю ему
цель своей поездки: осмотреть холеру
в степи, по станицам и хуторам, а потом заехать
в Новочеркасск и взять официальные данные о ходе эпидемии.
Я застал старика с большой седой бородой,
в одной рубахе и туфлях, с садовым ножом
в руках за обрезкой фруктовых деревьев
в прекрасном садике. Я передал ему поклон от дочери и рассказал о
цели моего приезда.
— Действительно, — говорит
В.М. Соболевский, — газету, как только ее роздали для разноски подписчикам, явившаяся полиция хотела арестовать, но М.А. Саблин поехал к генерал-губернатору и узнал, что газету уже разрешили по приказанию свыше.
Целый день допечатывали газету. Она была единственная с подробностями катастрофы.
В то время тротуар у этого дома был очень высок, чуть не на аршин выше мостовой. Стоявшие на мостовой равнялись головами с поясом стоявших на тротуаре. Всем хотелось быть ближе к воротам, ближе к
цели. С мостовой влезали, хватаясь за платье стоявших выше, и падали вместе с ними. Кто-то вдруг из передних крикнул...
Интересные сведения и даже
целые статьи, появившиеся накануне
в петербургских газетах, на другой день перепечатывались
в Москве на сутки раньше других московских газет, так как «Московский телеграф» имел свой собственный телеграфный провод
в Петербург,
в одной из комнат редакции, помещавшейся на Петровке
в доме Московского кредитного общества.
Но эти семь тысяч спасли А.Я. Липскерова. Вообще ему везло. Затевая издание газеты, он не задавался никакими высокими идеями, а смотрел на газету как на коммерческое дело с конечной
целью разбогатеть по примеру Н.И. Пастухова, а что писалось
в газете, его занимало мало. Его интересовали только доходы.
Н.И. Пастухов, рыскавший
целый день, дознался, что манифест печатается
в Синодальной типографии, на Никольской. Он познакомился с курьерами и околачивался все время
в швейцарской и ждал, когда повезут отпечатанный манифест во дворец.
— Репортер должен знать все, что случилось
в городе. Не прозевать ни одного сенсационного убийства, ни одного большого пожара или крушения поезда, — настойчиво поучал меня Н.И. Пастухов,
целыми часами посвящая
в тайны репортерства и рассказывая интимную жизнь города, которую знал
в подробностях, вызывавших искреннее удивление.
— Николай Иванович! Да ведь там народ сотнями гибнет. От фосфору
целые деревни вымирают: зубы вываливаются, кости гниют, лицо — язва сплошная, пальцы отгнивают!
В помещения войдешь — дурно делается, а рабочие больше полусуток
в них работают.
Целый год ходил, думал, рассчитывал, рисовал себя владельцем и редактором газеты,
в которой он будет на полстранице перечислять все дома и имения, порученные его конторе для продажи, — и от покупателей отбою не будет.
Все наши
цели и мудрствования, и так называемые дела, тщеславные стремления, карьера и т.д. — все это, если взять
в расчет не вечность, но только нашу коротенькую жизнь, — все это не стоит,
в сущности, того, чтобы колотиться, биться, огорчаться или радоваться, как это делаем мы!
В конце концов ее купил умный и предприимчивый И.Д. Сытин с
целью иметь собственную газету для рекламы бесчисленных книг своего обширного издательства.
Мало того, чуть ли не
целый день
в типографии печатался этот номер, и его раскупали газетчики.
На другой день пристав, театрал и приятель
В.П. Далматова, которому тот рассказал о вчерашнем, сказал, что это был драгунский юнкер Владимир Бестужев, который, вернувшись с войны, пропивает свое имение, и что сегодня его губернатор уже выслал из Пензы за
целый ряд буйств и безобразий.
Да разве один он здесь Лупетка! Среди экспонентов выставки, выбившихся из мальчиков сперва
в приказчики, а потом
в хозяева, их сколько угодно.
В бытность свою мальчиками
в Ножовой линии, на Глаголе и вообще
в холодных лавках они стояли
целый день на улице, зазывая покупателей,
в жестокие морозы согревались стаканом сбитня или возней со сверстниками, а носы, уши и распухшие щеки блестели от гусиного сала, лоснившего помороженные места, на которых лупилась кожа. Вот за это и звали их «лупетками».
К столу подходит с портфелем
в руках один из секретарей Витте и, сделав общий поклон, обращается к Бугрову, после
целого потока извинений, что позволил себе не вовремя побеспокоить...
Он был как будто один
в целом мире; он на цыпочках убегал от няни, осматривал всех, кто где спит; остановится и осмотрит пристально, как кто очнется, плюнет и промычит что-то во сне; потом с замирающим сердцем взбегал на галерею, обегал по скрипучим доскам кругом, лазил на голубятню, забирался в глушь сада, слушал, как жужжит жук, и далеко следил глазами его полет в воздухе; прислушивался, как кто-то все стрекочет в траве, искал и ловил нарушителей этой тишины; поймает стрекозу, оторвет ей крылья и смотрит, что из нее будет, или проткнет сквозь нее соломинку и следит, как она летает с этим прибавлением; с наслаждением, боясь дохнуть, наблюдает за пауком, как он сосет кровь пойманной мухи, как бедная жертва бьется и жужжит у него в лапах.
Неточные совпадения
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок
целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но
целью взоров и суждений //
В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили
целый век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало
целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России
целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.