— Вот что я тебе, Абрам, скажу по-дружески: послушайся меня и, если исполнишь мой совет, то
будешь ты опять богат. Вот у тебя хлыст в руках, прикажи сейчас же отпереть все конюшни и всех до одной лошадей выгони в поле, ворота запри, а сам на поезд на два месяца в Крым. Иди и не оглядывайся!
Неточные совпадения
Тяжким воздухом свинцовым
Четверть века
ты дышал,
Был всегда к труду готовым,
День работал, ночь не спал.
Велика твоя заслуга:
Средь рабочей суеты
Для чужого и для друга
Был всегда отзывчив
ты.
С честью званье человека
Носишь в жизни
ты своей…
Счастлив
будь! Чрез четверть века
Справим новый юбилей!
— За что? У
тебя фирма
есть —
тебя печатаем, чего же
тебе еще? Ну и кормись сам.
— Следовало бы
тебя послушать, богат
был бы, — сказал он, хлопнув меня по плечу и улыбаясь.
— На что мне твоя грамотность. У меня на то корректора
есть. Ольга Михайловна все поправит!
Ты только пиши правду, соврешь — беда
будет!
В конце концов Н.И. Пастухов смягчался, начинал говорить уже не вы, а
ты и давал пятьдесят рублей. Но крупных гонораров платить не любил и признавал пятак за прозу и гривенник за стихи. Тогда в Москве жизнь дешевая
была. Как-то во время его обычного обеда в трактире Тестова, где за его столом всегда собирались сотрудники, ему показали сидевшего за другим столом поэта Бальмонта.
— Стало
быть, не
ты! Врешь! А, ну-ка, побожись!
— Поджог, — ответил он как-то сразу, а потом, посмотрев на мой костюм, добавил строго: — А
ты кто такой за человек
есть?
— Сегодня к двенадцати генерал-губернатор, князь В.А. Долгоруков, вызывает, купцы нажаловались, беда
будет, а
ты приходи в четыре часа в тестовский трактир, я от князя прямо туда. Ехать боюсь!
— Вчера мне исправник Афанасьев дал.
Был я у него в уездном полицейском управлении, а он мне его по секрету и дал. Тут за несколько лет собраны протоколы и вся переписка о разбойнике Чуркине. Я
буду о нем роман писать. Тут все его похождения, а
ты съезди в Гуслицы и сделай описание местностей, где он орудовал. Разузнай, где он бывал, трактиры опиши, дороги, притоны… В Законорье у него домишко
был, подробнее собери сведения. Я
тебе к становому карточку от исправника дам, к нему и поедешь.
— Ничего я не читал!
Буду писать —
буду и читать. По порядку писать
буду. А
ты все врешь. Еще разок-другой съезди, — смягчился он. — Молчок, где
был, куда ездил — никому! О Чуркине ни гугу, и слово это забудь!
— А
пить не следует… — серьезно покачал Н.И. Пастухов своей седой головой. —
Ты где живешь-то?
— Пусть Бог отомстит
тебе за меня! Ежели у
тебя есть дети, пусть он их у
тебя отнимет, как
ты у меня моего сыночка бедного отнял!
— Ах, забияка! Вот я
тебя! — и стучит в стекло пальцем на воробья, который синичку клюнул… Затем идет в кабинет и работает. Перед обедом выходит в лес гулять, и за ним три его любимые собаки: Бутылка, Стакан и огромная мохнатая Рюмка, которые
были приучены так, что ни на одну птицу не бросались; а после обеда спит до девяти часов.
— Влас, у
тебя есть время?
— Должно
быть, в смерче крутился! Пиши, я
тебе мешать не
буду. Посылай гранки!
Меня, — продолжал рассказ В.М. Дорошевич, — принял судебный следователь Баренцевич, которому я отрекомендовался репортером: «Опоздали, батенька! Гиляровский из „Русских ведомостей“ уже
был и все знает. Только сейчас вышел… Вон едет по дороге!» Я
был оскорблен в лучших своих чувствах, и как я
тебя в тот миг ненавидел!
— Очень благодарен, г-н поручик. Извиняюсь… лишка
выпил… — И уж совсем другим тоном к буфетчику: — Эй,
ты, сколько с меня?
— Попробуем что-нибудь сделать; здесь проездом Суворин, я сегодня его увижу и попрошу, чтоб он записал
тебя мне в помощники по Москве и выхлопотал
тебе корреспондентский билет, ему ни в чем не откажут,
ты же наш сотрудник притом. Тогда
ты будешь писать в «Русские ведомости», а мне поможешь для «Нового времени» в Нижнем на выставке.
— А знаешь,
ты это верно… Не сломай — несчастья не
было бы.
Жаль, что
ты Амфитеатров,
Жаль, что держишь
ты театр…
Лучше
был бы
ты Театров
И ходил в амфитеатр!
— Идем, скорей, скорей! Иначе
будет поздно! Сейчас за
тобой придут. Скорей!
— Милый Василий Степанович! Послушай, что я
тебе скажу, только дай мне слово, что обо всем, что услышишь, никогда никому не заикнешься. Я
тебя люблю, считаю своим другом и
буду с
тобой откровенен.
— Изволь. Это
было ровно двадцать пять лет назад. В тот год, когда
ты купил у Пловойского Мирзу — одного из четырех жеребцов персидских.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: //
Была ты влюблена тогда?» —
— Направо, — сказал мужик. — Это
будет тебе дорога в Маниловку; а Заманиловки никакой нет. Она зовется так, то есть ее прозвание Маниловка, а Заманиловки тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь дом, каменный, в два этажа, господский дом, в котором, то есть, живет сам господин. Вот это тебе и есть Маниловка, а Заманиловки совсем нет никакой здесь и не было.
Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то
есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред
тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!