Неточные совпадения
Право, если бы не было свободной и гордой Англии, «этого алмаза, оправленного в серебро
морей», как называет ее Шекспир, если б Швейцария, как Петр, убоявшись кесаря, отреклась от своего начала, если б Пиэмонт, эта уцелевшая ветка Италии, это последнее убежище
свободы, загнанной за Альпы и не перешедшей Апеннины, если б и они увлеклись примером соседей, если б и эти три страны заразились мертвящим духом, веющим из Парижа и Вены, — можно было бы подумать, что консерваторам уже удалось довести старый мир до конечного разложения, что во Франции и Германии уже наступили времена варварства.
Неточные совпадения
Придет ли час моей
свободы? // Пора, пора! — взываю к ней; // Брожу над
морем, жду погоды, // Маню ветрила кораблей. // Под ризой бурь, с волнами споря, // По вольному распутью
моря // Когда ж начну я вольный бег? // Пора покинуть скучный брег // Мне неприязненной стихии, // И средь полуденных зыбей, // Под небом Африки моей, // Вздыхать о сумрачной России, // Где я страдал, где я любил, // Где сердце я похоронил.
Утопии Томаса
Мора, Кампанеллы, Кабэ и др. не оставляют никакого места для
свободы.
Как в ясной лазури затихшего
моря // Вся слава небес отражается, // Так в свете от страсти свободного духа // Нам вечное благо является. // Но глубь недвижимая в мощном просторе // Все та же, что в бурном волнении. // Дух ясен и светел в свободном покое, // Но тот же и в страстном хотении. //
Свобода, неволя, покой и волненье // Проходят и снова являются, // А он все один, и в стихийном стремленьи // Лишь сила его открывается.
Человек сознает свое величие и мощь и свое ничтожество и слабость, свою царственную
свободу и свою рабскую зависимость, сознает себя образом и подобием Божьим и каплей в
море природной необходимости.
Мы еще вменяли себе в гражданский долг делать им грациозные книксены, приправленные сентиментальными улыбками. Мы слыхали только, что поляки хотят
свободы — и этого словца для нас было уже достаточно, чтобы мы, во имя либерализма, позволили корнать себя по Днепр, от
моря до
моря. Они говорили нам, что «это, мол, все наше» — мы кланялись и верили. Не верить и отстаивать «захваченное» было бы не либерально, а мы так боялись, чтобы кто не подумал, будто мы не либеральны.