Неточные совпадения
— Прочтите эти строки, — сказал он, — и
вы узнаете то, о
чем мне
говорить так трудно…
—
Говорят, страшной учености; вот-с будет
вам под пару, право-с;
говорят,
что даже по-итальянски умеет.
— Конечно-с, сомнения нет. Признаюсь, дорого дал бы я, чтоб
вы его увидели: тогда бы тотчас узнали, в
чем дело. Я вчера после обеда прогуливался, — Семен Иванович для здоровья приказывает, — прошел так раза два мимо гостиницы; вдруг выходит в сени молодой человек, — я так и думал,
что это он, спросил полового,
говорит: «Это — камердинер». Одет, как наш брат, нельзя узнать,
что человек… Ах, боже мой, да у вашего подъезда остановилась карета!
Давно собирался я оставить ваш дом, но моя слабость мешала мне, — мешала мне любовь к вашему сыну; если б я не бежал теперь, я никогда бы не сумел исполнить этот долг, возлагаемый на меня честью.
Вы знаете мои правила: я не мог уж и потому остаться,
что считаю унизительным даром есть чужой хлеб и, не трудясь, брать ваши деньги на удовлетворение своих нужд. Итак,
вы видите,
что мне следовало оставить ваш дом. Расстанемся друзьями и не будем более
говорить об этом.
Вы можете себе представить, сколько разных дел прошло в продолжение сорока пяти лет через его руки, и никогда никакое дело не вывело Осипа Евсеича из себя, не привело в негодование, не лишило веселого расположения духа; он отроду не переходил мысленно от делопроизводства на бумаге к действительному существованию обстоятельств и лиц; он на дела смотрел как-то отвлеченно, как на сцепление большого числа отношений, сообщений, рапортов и запросов, в известном порядке расположенных и по известным правилам разросшихся; продолжая дело в своем столе или сообщая ему движение, как
говорят романтики-столоначальники, он имел в виду, само собою разумеется, одну очистку своего стола и оканчивал дело у себя как удобнее было: справкой в Красноярске, которая не могла ближе двух лет возвратиться, или заготовлением окончательного решения, или — это он любил всего больше — пересылкою дела в другую канцелярию, где уже другой столоначальник оканчивал по тем же правилам этот гранпасьянс; он до того был беспристрастен,
что вовсе не думал, например,
что могут быть лица, которые пойдут по миру прежде, нежели воротится справка из Красноярска, — Фемида должна быть слепа…
— Полноте, Семен Иванович, — возразил Круциферский, —
что вы это
говорите! Целая сторона жизни, лучшая, полная счастия и блаженства,
вам осталась неизвестна. И
что вам в этой свободе, состоящей в отсутствии всяких ощущений, в эгоизме.
— Недаром
говорят,
что медицинские занятия прививают человеку какой-то сухой материальный взгляд на жизнь;
вы так коротко знакомитесь с вещественной стороной человека,
что из-за нее забыли другую сторону, ускользающую от скальпеля и которая одна и дает смысл грубой материи.
— Я уверен,
что он был бы очень рад
вас видеть; в этой глуши встретить образованного человека — всякому клад; а Бельтов вовсе не умеет быть один, сколько я заметил. Ему надобно
говорить, ему хочется обмена, и он болен от одиночества.
—
Что бы
вам посоветоваться с крестовоздвиженским церковным старостою: удивительно лечит; возьмет простого пенного,
поговорит над ним, даст хлебнуть больному и сам остальное выпьет, больше ничего, а тому так и начнут бесенята казаться и разные адские наваждения, — ну как рукой и снимет!
— Добрый был человек и с нашим братом прост; мы вот недавно
говорили с Максим Федоровым,
что у маменьки служит в буфетчиках, то есть о
вас.
— Красно-то
вы говорите, красно, — заметил Крупов, — а все мне сдается,
что хороший работник без работы не останется.
Приходил наконец вечер, я бежал к
вам, задыхаясь от мысли,
что я увижу
вас; лишенный всего, окруженный со всех сторон холодом, я на
вас смотрел как на последнее утешение… поверьте,
что на сию минуту я всего далее от фраз… с волнением переступал я порог вашего дома и входил хладнокровно, и
говорил о постороннем, и так проходили часы… для
чего эта глупая комедия?..
Вы говорите,
что не понимаете возможности любить вашего мужа и еще любить; не понимаете?
— Владимир Петрович! — начал Крупов, и сколько он ни хотел казаться холодным и спокойным, не мог, — я пришел с
вами поговорить не сбрызгу, а очень подумавши о том,
что делаю. Больно мне
вам сказать горькие истины, да ведь не легко и мне было, когда я их узнал. Я на старости лет остался в дураках; так ошибся в человеке,
что мальчику в шестнадцать лет надобно было бы краснеть.
— Позвольте мне
вас теперь спросить: кто
вам дал право так дерзко и так грубо дотрогиваться до святейшей тайны моей жизни? Почему
вы знаете,
что я не вдвое несчастнее других? Но я забываю ваш тон; извольте, я буду
говорить.
Что вам от меня надобно знать? Люблю ли я эту женщину? Я люблю ее! Да, да! Тысячу раз повторяю
вам: я люблю всеми силами души моей эту женщину! Я ее люблю, слышите?
Я чувствую теперь потребность не оправдываться, — я не признаю над собою суда, кроме меня самого, — а
говорить; да сверх того,
вам нечего больше мне сказать: я понял
вас;
вы будете только пробовать те же вещи облекать в более и более оскорбительную форму; это наконец раздражит нас обоих, а, право, мне не хотелось бы поставить
вас на барьер, между прочим, потому,
что вы нужны, необходимы для этой женщины.
— Право, это дело мудреное! Ох, то-то недаром всегда
говорил я,
что семейная жизнь — вещь преопасная, да проповедовал, как Иоанн в пустыне; никто меня не слушал. Хоть бы
вы из сострадания просто…
Неточные совпадения
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая,
говорит: // «Простите, мирные долины, // И
вы, знакомых гор вершины, // И
вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? //
Что мне сулит судьба моя?»
— Ах,
что вы это
говорите, Софья Ивановна! — сказала дама приятная во всех отношениях и всплеснула руками.
— Управитель так и оторопел,
говорит: «
Что вам угодно?» — «А!
говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, —
говорит Коробочка, — я не знаю,
говорит,
что мне делать. Заставил,
говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я,
говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы
вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— Да я и не
говорю, чтобы все это
вы исполнили, а по возможности,
что можно.