Неточные совпадения
— Мне очень приятно, — сказала Глафира Львовна, прищуривая немного глаза и с некоторой ужимкой, когда-то ей удававшейся. — Наш Миша так давно нуждается в
хорошем наставнике; мы, право, не знаем, как благодарить Семена Иваныча,
что он доставил нам ваше знакомство. Прошу вас быть без церемонии; не угодно ли вам сесть?
— Дуня была на верху счастия; она на Глафиру Львовну смотрела как на ангела; ее благодарность была без малейшей примеси какого бы то ни было неприязненного чувства; она даже не обижалась тем,
что дочь отучали быть дочерью; она видела ее в кружевах, она видела ее в барских покоях — и только говорила: «Да отчего это моя Любонька уродилась такая
хорошая, — кажись, ей и нельзя надеть другого платьица; красавица будет!» Дуня обходила все монастыри и везде служила заздравные молебны о доброй барыне.
Лицом она была похожа на отца, только темно-голубые глаза наследовала она от Дуни; но в этом сходстве была такая необъятная противоположность,
что два лица эти могли бы послужить Лафатеру предметом нового тома кудрявых фраз: жесткие черты Алексея Абрамовича, оставаясь теми же, искуплялись, так сказать, в лице Любоньки; по ее лицу можно было понять,
что в Негрове могли быть
хорошие возможности, задавленные жизнию и погубленные ею; ее лицо было объяснением лица Алексея Абрамовича: человек, глядя на нее, примирялся с ним.
Я никогда не оставляла дома Алексея Абрамовича, но мне кажется,
что можно
лучше жить даже в деревне; иногда мне невыносимо тяжело с ними, — или я одичала, сидя все одна?
Чего было бояться ему? Кажется, не было никакого сомнения,
что Любонька его любит:
чего ему еще? Однако он был ни жив ни мертв от страха, да и был ни жив ни мертв от стыда; он никак не мог сообразить,
что роль Глафиры Львовны вовсе не
лучше его роли. Он не мог себе представить, как встретится с нею. Известное дело,
что совершались преступления для поправки неловкости…
— Право, Семен Иваныч, я благодарен вам за участие; но все это совершенно лишнее,
что вы говорите: вы хотите застращать меня, как ребенка. Я
лучше расстанусь с жизнию, нежели откажусь от этого ангела. Я не смел надеяться на такое счастие; сам бог устроил это дело.
Разговор этот, само собою разумеется, не принес той пользы, которой от него ждал доктор Крупов; может быть, он был
хороший врач тела, но за душевные болезни принимался неловко. Он, вероятно, по собственному опыту судил о силе любви: он сказал,
что был несколько раз влюблен, и, следственно, имел большую практику, но именно потому-то он и не умел обсудить такой любви, которая бывает один раз в жизни.
Он был человек отлично образованный, славно знал по-латыни, был
хороший ботаник; в деле воспитания мечтатель с юношескою добросовестностью видел исполнение долга, страшную ответственность; он изучил всевозможные трактаты о воспитании и педагогии от «Эмиля» и Песталоцци до Базедова и Николаи; одного он не вычитал в этих книгах —
что важнейшее дело воспитания состоит в приспособлении молодого ума к окружающему,
что воспитание должно быть климатологическое,
что для каждой эпохи, так, как для каждой страны, еще более для каждого сословия, а может быть, и для каждой семьи, должно быть свое воспитание.
—
Что там делать? Я сам знаком был с Матеем, да и с Геймом, — ну, а все, кажется бы, в Оксфорд
лучше; а, Софья? Право,
лучше. А по какой части хочешь ты идти?
Этот человек всего
лучше мог служить доказательством,
что не дальние путешествия, не университетские лекции, не широкий круг деятельности образуют человека: он был чрезвычайно опытен в делах, в знании людей и к тому же такой дипломат,
что, конечно, не отстал бы ни от Остермана, ни от Талейрана.
Бельтов прошел в них и очутился в стране, совершенно ему неизвестной, до того чуждой,
что он не мог приладиться ни к
чему; он не сочувствовал ни с одной действительной стороной около него кипевшей жизни; он не имел способности быть
хорошим помещиком, отличным офицером, усердным чиновником, — а затем в действительности оставались только места праздношатающихся, игроков и кутящей братии вообще; к чести нашего героя, должно признаться,
что к последнему сословию он имел побольше симпатии, нежели к первым, да и тут ему нельзя было распахнуться: он был слишком развит, а разврат этих господ слишком грязен, слишком груб.
— Я совершенно с вами согласен; а другие думают,
что есть за людьми вины
лучше всякой правоты.
— Ты все
лучше знаешь. А вот этого убийцу Крупова в дом больше не пускай; вот масон-то, мерзавец! Два раза посылала, — ведь я не последняя персона в городе… Отчего? Оттого,
что ты не умеешь себя держать, ты себя держишь хуже заседателя; я послала, а он изволит тешиться надо мной; видишь, у прокурорской кухарки на родинах; моя дочь умирает, а он у прокурорской кухарки… Якобинец!
С тех пор он жил во флигеле дома Анны Якимовны, тянул сивуху, настоянную на лимонных корках, и беспрестанно дрался то с людьми, то с
хорошими знакомыми; мать боялась его, как огня, прятала от него деньги и вещи, клялась перед ним,
что у нее нет ни гроша, особенно после того, как он топором разломал крышку у шкатулки ее и вынул оттуда семьдесят два рубля денег и кольцо с бирюзою, которое она берегла пятьдесят четыре года в знак памяти одного искреннего приятеля покойника ее.
— Странный вопрос! Ну, да как для
чего, я не знаю, для
чего; ну, жить, все же
лучше жить, нежели умереть; всякое животное имеет любовь к жизни.
Я рассказал ему всю историю моих неудач и заключил тем,
что, конечно, жизнь моя могла бы
лучше разыграться, но я не раскаиваюсь; если я потерял юношеские верования, зато приобрел взгляд трезвый, может, безотрадный, грустный, но зато истинный.
— „Помилуй, Дмитрий, — сказала я ему, —
что это за мрачные мысли; неужели тебе не жаль никого покинуть здесь?“ — „Жаль, — отвечал он, — очень жаль и тебя и Яшу; но Семен Иванович говорит,
что я только могу повредить воспитанию Яши, да я и сам согласен,
что ты
лучше воспитаешь его, нежели я.
Я уверен,
что вы не трус, да еще более уверен в том,
что и меня вы не считаете за труса, но мне бы очень было неприятно стать в необходимость доказывать это вам, которого я искренно уважаю; я вижу, вы раздражены, а потому,
что бы ни было, сделаемте условие не употреблять грубых выражений; они имеют странное свойство надо мной: они меня заставляют забыть все
хорошее в том, кто унижается до ругательств.
— Вы думаете,
что я равнодушно смотрю на эти плоды,
что я ждал, чтоб вы пришли мне рассказать? Прежде вас я понял,
что мое счастье потускло,
что эпоха, полная поэзии и упоенья, прошла,
что эту женщину затерзают… потому
что она удивительно высоко стоит. Дмитрий Яковлевич
хороший человек, он ее безумно любит, но у него любовь — мания; он себя погубит этой любовью,
что ж с этим делать?.. Хуже всего,
что он и ее погубит.
— Года два тому назад здесь проезжал англичанин-живописец,
хороший живописец; он большие масляные портреты делал; вот губернаторшин портрет,
что висит в кабинете, он писал; я уговорил Любовь Александровну посидеть, — всего три сеанса… думала ли она?..
Неточные совпадения
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как
похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
«Онегин, я тогда моложе, // Я
лучше, кажется, была, // И я любила вас; и
что же? //
Что в сердце вашем я нашла? // Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, // Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас // Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо мной. // Я благодарна всей душой…
«Пропущенные строфы подавали неоднократно повод к порицанию и насмешкам (впрочем, весьма справедливым и остроумным). Автор чистосердечно признается,
что он выпустил из своего романа целую главу, в коей описано было путешествие Онегина по России. От него зависело означить сию выпущенную главу точками или цифром; но во избежание соблазна решился он
лучше выставить вместо девятого нумера осьмой над последней главою Евгения Онегина и пожертвовать одною из окончательных строф:
Становилося как-то льготно, и думал Чичиков: «Эх, право, заведу себе когда-нибудь деревеньку!» — «Ну,
что тут
хорошего, — думал Платонов, — в этой заунывной песне? от ней еще большая тоска находит на душу».
— Могу сказать,
что получите первейшего сорта,
лучше которого <нет> в обеих столицах, — говорил купец, потащившись доставать сверху штуку; бросил ее ловко на стол, разворотил с другого конца и поднес к свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!