— Вы предпочитаете хроническое самоубийство, — возразил Крупов, начинавший уже сердиться, — понимаю, вам жизнь надоела от праздности, — ничего не делать, должно быть, очень скучно; вы, как все богатые люди, не привыкли к труду.
Дай вам судьба определенное занятие да отними она у вас Белое Поле, вы бы стали работать, положим, для себя, из хлеба, а польза-то вышла бы для других; так-то все на свете и делается.
Неточные совпадения
Антон-ат Фердинандович и
дал мне ваш адрес и, признаюсь, очень лестно отзывался об
вас; а потому, если
вы желаете иметь кондицию в отъезд, то я мог бы с
вами дело покончить.
И вот Элиза Августовна начала с какой-то демонической улыбкой раскладывать карты, приговаривая: «А вот
дама de vos pensées… [владеющая вашими помыслами (фр.).] да
вы пресчастливый: она легла возле вашего сердца!..
—
Вы, — продолжал Негров, —
вы не ошибаетесь ли насчет ее состояния? У нее ничего нет и ждать неоткуда; конечно, из моего дома я выпущу ее не в одной юбке, но, кроме тряпья, я не могу ничего
дать: у меня своя невеста растет.
— Студент, неизлечимый студент! Ну, как живете
вы здесь месяцы и не знаете, что из окна видно. Ох, молодость!.. Ну, дайте-ка вашу руку пощупать.
— Где же
вам знать, что нужно и что нет: ведь
вы медицине совсем не учились, а я выучился. Ну, не хотите кровопусканья, примите глауберовой соли; аптечка со мной, я, пожалуй,
дам.
— Конечно-с, сомнения нет. Признаюсь, дорого
дал бы я, чтоб
вы его увидели: тогда бы тотчас узнали, в чем дело. Я вчера после обеда прогуливался, — Семен Иванович для здоровья приказывает, — прошел так раза два мимо гостиницы; вдруг выходит в сени молодой человек, — я так и думал, что это он, спросил полового, говорит: «Это — камердинер». Одет, как наш брат, нельзя узнать, что человек… Ах, боже мой, да у вашего подъезда остановилась карета!
— Он
вам мешает чай пить и курить,
дайте его мне, — сказала мать, убежденная твердо, что Яша никому и никогда мешать не может.
— Дети — большое счастие в жизни! — сказал Крупов. — Особенно нашему брату, старику, как-то отрадно ласкать кудрявые головки их и смотреть в эти светлые глазенки. Право, не так грубеешь, не так падаешь в ячность, глядя на эту молодую травку. Но, скажу
вам откровенно, я не жалею, что у меня своих детей нет… да и на что? Вот
дал же бог мне внучка, состареюсь, пойду к нему в няни.
— Недаром говорят, что медицинские занятия прививают человеку какой-то сухой материальный взгляд на жизнь;
вы так коротко знакомитесь с вещественной стороной человека, что из-за нее забыли другую сторону, ускользающую от скальпеля и которая одна и
дает смысл грубой материи.
Любовь Александровна, пожалуйста, не развивайте в нем этих пустяков; ну,
вы мужу
даете поблажку, бог с ним!
— Да-с, Варвара Карповна,
вы у меня на выборах извольте замуж выйти; я найду женихов, ну, а
вам поблажки больше не
дам; что ты о себе думаешь, красавица, что ли, такая, что тебя очень будут искать: ни лица, ни тела, да и шагу не хочешь сделать, одеться не умеешь, слова молвить не умеешь, а еще училась в Москве; нет, голубушка, книжки в сторону, довольно начиталась, очень довольно, пора, матушка, за дело приниматься.
— Что бы
вам посоветоваться с крестовоздвиженским церковным старостою: удивительно лечит; возьмет простого пенного, поговорит над ним,
даст хлебнуть больному и сам остальное выпьет, больше ничего, а тому так и начнут бесенята казаться и разные адские наваждения, — ну как рукой и снимет!
— У! Из какой
дали… чай, у
вас теперь страшные морозы?..
— Трудно мне
вам объяснить, а для меня это очень ясно; человек так себя забил, что не смеет
дать воли ни одному чувству.
К тому же
вы дурно начали их защищать; да, если его любовь
дала ему такие права, отчего же любовь другого, искренняя, глубокая, не имеет никаких прав?
Дайте-ка посмотреть;
вы забыли, что ли, что я доктор…
— Позвольте мне
вас теперь спросить: кто
вам дал право так дерзко и так грубо дотрогиваться до святейшей тайны моей жизни? Почему
вы знаете, что я не вдвое несчастнее других? Но я забываю ваш тон; извольте, я буду говорить. Что
вам от меня надобно знать? Люблю ли я эту женщину? Я люблю ее! Да, да! Тысячу раз повторяю
вам: я люблю всеми силами души моей эту женщину! Я ее люблю, слышите?
— Так зачем же
вы ее губите? Если б
вы были человек с душою,
вы остановились бы на первой ступени,
вы не
дали бы заметить своей любви! Зачем
вы не оставили их дом? Зачем?
Неточные совпадения
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, //
Вы, равнодушные счастливцы, //
Вы, школы Левшина птенцы, //
Вы, деревенские Приамы, // И
вы, чувствительные
дамы, // Весна в деревню
вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. // В поля, друзья! скорей, скорей, // В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В мой угол чаще прилетай, // Не
дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с
вами я // Купаюсь, милые друзья!
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И
дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете
вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать
вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак,
дай Бог им долги дни!
Я знаю:
дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на
вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне
вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?