Неточные совпадения
Раздосадованный советник бросил дело, а будь у директорши
в самом деле платье брусничного цвета да напиши советник,
так в те прекрасные
времена брусничный цвет наделал бы мне, наверное, больше вреда, чем брусничный сок Лариных мог повредить Онегину.
Дело шло к вечеру. Алексей Абрамович стоял на балконе; он еще не мог прийти
в себя после двухчасового послеобеденного сна; глаза его лениво раскрывались, и он
время от
времени зевал. Вошел слуга с каким-то докладом; но Алексей Абрамович не считал нужным его заметить, а слуга не смел потревожить барина.
Так прошло минуты две-три, по окончании которых Алексей Абрамович спросил...
Любонька
в людской, если б и узнала со
временем о своем рождении, понятия ее были бы
так тесны, душа спала бы
таким непробудимым сном, что из этого ничего бы не вышло; вероятно, Алексей Абрамович, чтобы вполне примириться с совестью, дал бы ей отпускную и, может быть, тысячу-другую приданого; она была бы при своих понятиях чрезвычайно счастлива, вышла бы замуж за купца третьей гильдии, носила бы шелковый платок на макушке, пила бы по двенадцати чашек цветочного чая и народила бы целую семью купчиков; иногда приходила бы она
в гости к дворечихе Негрова и видела бы с удовольствием, как на нее с завистью смотрят ее бывшие подруги.
Странно, что
в этом случае он поступил точь-в-точь, как с древнейших
времен поступает человечество: Наполеон говаривал, что судьба — слово, не имеющее смысла, — оттого-то оно
так и утешительно.
Алексей Абрамович все это
время тихо ходил по зале, часто останавливаясь перед окном,
в которое он превнимательно всматривался, щурил глаза, морщил лоб, делал недовольную мину, даже кряхтел, но и это был
такой же оптический обман, как задумчивость.
В последнее
время Глафира Львовна немного переменилась к сиротке; ее начала посещать мысль, которая впоследствии могла развиться
в ужасные гонения Любоньке; несмотря на всю материнскую слепоту, она как-то разглядела, что ее Лиза — толстая, краснощекая и очень похожая на мать, но с каким-то прибавлением глупого выражения, — будет всегда стерта благородной наружностью Любоньки, которой, сверх красоты, самая задумчивость придавала что-то
такое, почему нельзя было пройти мимо ее.
Любонька целой жизнию, как сама высказала, не могла привыкнуть к грубому тону Алексея Абрамовича; само собою разумеется, что его выходки действовали еще сильнее
в присутствии постороннего; ее пылающие щеки и собственное волнение не помешали, однако ж, ей разглядеть, что патриархальные манеры действуют точно
так же и на Круциферского; спустя долгое
время и он,
в свою очередь, заметил то же самое; тогда между ними устроилось тайное пониманье друг друга; оно устроилось прежде, нежели они поменялись двумя-тремя фразами.
Это был день неудач. Глафира Львовна никак не ожидала, что
в уме Негрова дело это примет
такой оборот; она забыла, как
в последнее
время сама беспрестанно говорила Негрову о том, что пора Любу отдать замуж; с бешенством влюбленной старухи бросилась она на постель и готова была кусать наволочки, а может быть, и
в самом деле кусала их.
Женевец все еще жил у них;
в последнее
время он порывался несколько раз оставить Бельтовых, но не мог: он
так сжился с этим семейством,
так много уделил своего Владимиру и
так глубоко уважал его мать, что ему трудно было переступить за порог их дома; он становился угрюм, боролся с собою, — он, как мы сказали, был холодный мечтатель и, следовательно, неисправим.
Комната, до которой достигнут Бельтов с оскорблением щекотливого point d’honneur [дела чести (фр.).] многих, могла, впрочем, нравиться только после четырех ужасных нумеров, которыми ловко застращал хозяин приезжего;
в сущности, она была грязна, неудобна и
время от
времени наполнялась запахом подожженного масла, который, переплетаясь с постоянной табачной атмосферой, составлял нечто
такое, что могло бы произвесть тошноту у иного эскимоса, взлелеянного на тухлой рыбе.
Таким образом, историческая коляска, о которой думал Алексей Абрамович
в то самое
время,
в которое Глафира Львовна думала о несчастной дочери преступной любви, состаревшаяся, осунувшаяся, порыжевшая, с сломанной рессорой и с значительной раной на боку, была доставлена с большими затруднениями на маленький дворик Круциферского; сарая у него не было, и коляска долго служила приютом кротких кур.
Алексей Абрамович и лошадь отправил было к нему, но она на дороге скоропостижно умерла, чего с нею ни разу не случалось
в продолжение двадцатилетней беспорочной службы на конюшне генерала;
время ли ей пришло или ей обидно показалось, что крестьянин, выехав из виду барского дома, заложил ее
в корень, а свою на пристяжку, только она умерла; крестьянин был
так поражен, что месяцев шесть находился
в бегах.
Она
так близко подошла к ней, а у Вавы волосы были
так мягки и сухи, что неизвестно, чем кончилась бы эта история, если б медвежонок
в полуфраке не уронил
в самое это
время десертную тарелку. Марья Степановна перенесла на него всю ярость.
Он потерял почти все волосы, лицо его осунулось, походка не была
так тверда, и он уже ходил сгорбившись, одни глаза были
так же юны, как и
в прежнее
время.
Медузиным его назвали
в семинарии, во-первых, потому что надобно было как-нибудь назвать, а во-вторых, потому, что у будущего ученого мужа волосы торчали все врознь и отличались необыкновенной толщиной,
так что их можно было принять за проволоки, но сокрушающая сила
времени «и ветер их разнес».
Круциферский отправился к Кафернаумскому. Зачем? Этого он сам не знал. Кафернаумский вместо рома и арака предложил рюмку пеннику и огурцы. Круциферский выпил и к удивлению увидел, что,
в самом деле, у него на душе стало легче;
такое открытие, разумеется, не могло быть более кстати, как
в то
время, когда безвыходное горе разъедало его.
Неточные совпадения
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Он
так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось //
В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему
в лицо. // «Что с вами?» — «
Так». — И на крыльцо.
И там же надписью печальной // Отца и матери,
в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… //
Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше
время, // И наши внуки
в добрый час // Из мира вытеснят и нас!
Один среди своих владений, // Чтоб только
время проводить, // Сперва задумал наш Евгений // Порядок новый учредить. //
В своей глуши мудрец пустынный, // Ярем он барщины старинной // Оброком легким заменил; // И раб судьбу благословил. // Зато
в углу своем надулся, // Увидя
в этом страшный вред, // Его расчетливый сосед; // Другой лукаво улыбнулся, // И
в голос все решили
так, // Что он опаснейший чудак.