Неточные совпадения
«
Былое и думы» не
были писаны подряд; между иными главами лежат целые годы. Оттого на всем остался оттенок своего времени и разных настроений — мне бы не
хотелось стереть его.
В Лондоне не
было ни одного близкого мне человека.
Были люди, которых я уважал, которые уважали меня, но близкого никого. Все подходившие, отходившие, встречавшиеся занимались одними общими интересами, делами всего человечества, по крайней мере делами целого народа; знакомства их
были, так сказать, безличные. Месяцы проходили, и ни одного слова о том, о чем
хотелось поговорить.
Это
было действительно самое блестящее время петербургского периода; сознание силы давало новую жизнь, дела и заботы, казалось,
были отложены на завтра, на будни, теперь
хотелось попировать на радостях победы.
И вот этот-то страшный человек должен
был приехать к нам. С утра во всем доме
было необыкновенное волнение: я никогда прежде не видал этого мифического «брата-врага», хотя и родился у него в доме, где жил мой отец после приезда из чужих краев; мне очень
хотелось его посмотреть и в то же время я боялся — не знаю чего, но очень боялся.
Я смотрел на старика: его лицо
было так детски откровенно, сгорбленная фигура его, болезненно перекошенное лицо, потухшие глаза, слабый голос — все внушало доверие; он не лгал, он не льстил, ему действительно
хотелось видеть прежде смерти в «кавалерии и регалиях» человека, который лет пятнадцать не мог ему простить каких-то бревен. Что это: святой или безумный? Да не одни ли безумные и достигают святости?
Слышал я мельком от старика Бушо, что он во время революции
был в Париже, мне очень
хотелось расспросить его; но Бушо
был человек суровый и угрюмый, с огромным носом и очками; он никогда не пускался в излишние разговоры со мной, спрягал глаголы, диктовал примеры, бранил меня и уходил, опираясь на толстую сучковатую палку.
Мы переписывались, и очень, с 1824 года, но письма — это опять перо и бумага, опять учебный стол с чернильными пятнами и иллюстрациями, вырезанными перочинным ножом; мне
хотелось ее видеть, говорить с ней о новых идеях — и потому можно себе представить, с каким восторгом я услышал, что кузина приедет в феврале (1826) и
будет у нас гостить несколько месяцев.
А Федор Федорович Рейс, никогда не читавший химии далее второй химической ипостаси, то
есть водорода! Рейс, который действительно попал в профессора химии, потому что не он, а его дядя занимался когда-то ею. В конце царствования Екатерины старика пригласили в Россию; ему ехать не
хотелось, — он отправил вместо себя племянника…
Когда они все бывали в сборе в Москве и садились за свой простой обед, старушка
была вне себя от радости, ходила около стола, хлопотала и, вдруг останавливаясь, смотрела на свою молодежь с такою гордостью, с таким счастием и потом поднимала на меня глаза, как будто спрашивая: «Не правда ли, как они хороши?» Как в эти минуты мне
хотелось броситься ей на шею, поцеловать ее руку. И к тому же они действительно все
были даже наружно очень красивы.
Курбановский увидел, что с ними не столкуешь и что доля Кирилла и Мефодия ему не удается. Он обратился к исправнику. Исправник обрадовался донельзя; ему давно
хотелось показать свое усердие к церкви — он
был некрещеный татарин, то
есть правоверный магометанин, по названию Девлет-Кильдеев.
Ребенок должен
был быть с утра зашнурован, причесан, навытяжке; это можно
было бы допустить в ту меру, в которую оно не вредно здоровью; но княгиня шнуровала вместе с талией и душу, подавляя всякое откровенное, чистосердечное чувство, она требовала улыбку и веселый вид, когда ребенку
было грустно, ласковое слово, когда ему
хотелось плакать, вид участия к предметам безразличным, словом — постоянной лжи.
Десять раз прощались мы, и все еще не
хотелось расстаться; наконец моя мать, приезжавшая с Natalie [Я очень хорошо знаю, сколько аффектации в французском переводе имен, но как
быть — имя дело традиционное, как же его менять?
«…Глядя на твои письма, на портрет, думая о моих письмах, о браслете, мне
захотелось перешагнуть лет за сто и посмотреть, какая
будет их участь.
Когда я писал эту часть «
Былого и дум», у меня не
было нашей прежней переписки. Я ее получил в 1856 году. Мне пришлось, перечитывая ее, поправить два-три места — не больше. Память тут мне не изменила.
Хотелось бы мне приложить несколько писем NataLie — и с тем вместе какой-то страх останавливает меня, и я не решил вопрос, следует ли еще дальше разоблачать жизнь, и не встретят ли строки, дорогие мне, холодную улыбку?
Любезнейшая Наталья Александровна! Сегодня день вашего рождения, с величайшим желанием
хотелось бы мне поздравить вас лично, но, ей-богу, нет никакой возможности. Я виноват, что давно не
был, но обстоятельства совершенно не позволили мне по желанию расположить временем. Надеюсь, что вы простите мне, и желаю вам полного развития всех ваших талантов и всего запаса счастья, которым наделяет судьба души чистые.
Через месяц она опять проезжала Владимиром — одна. Петербург и две-три аристократические гостиные вскружили ей голову. Ей
хотелось внешнего блеска, ее тешило богатство. «Как-то сладит она с этим?» — думал я. Много бед могло развиться из такой противуположности вкусов. Но ей
было ново и богатство, и Петербург, и салоны; может, это
было минутное увлеченье — она
была умна, она любила Огарева — и я надеялся.
Хотелось бы ему и в Петербург, где так кипит какая-то деятельность и куда его манит театр и близость к Европе;
хотелось бы ему побывать почетным смотрителем училища в Острогожске; он решается
быть полезным «на этом скромном поприще», — это еще меньше Геродота удастся.
Я
был представлен владимирским губернатором к чину коллежского асессора: отцу моему
хотелось, чтоб я этот чин получил как можно скорее.
Есть удивительная книга, которая поневоле приходит в голову, когда говоришь об Ольге Александровне. Это «Записки» княгини Дашковой, напечатанные лет двадцать тому назад в Лондоне. К этой книге приложены «Записки» двух сестер Вильмот, живших у Дашковой между 1805 и 1810 годами. Обе — ирландки, очень образованные и одаренные большим талантом наблюдения. Мне чрезвычайно
хотелось бы, чтоб их письма и «Записки»
были известны у нас.
Солнце село, еще очень тепло, домой идти не
хочется, мы сидим на траве. Кетчер разбирает грибы и бранится со мной без причины. Что это, будто колокольчик? К нам, что ли? Сегодня суббота — может
быть.
Браво!» Выйти не
было возможности; Грановский, бледный как полотно, сложа руки, стоял, слегка склоняя голову; ему
хотелось еще сказать несколько слов, но он не мог.
Такую роль недоросля мне не
хотелось играть, я сказал, что дал слово, и взял чек на всю сумму. Когда я приехал к нотариусу, там, сверх свидетелей,
был еще кредитор, приехавший получить свои семьдесят тысяч франков. Купчую перечитали, мы подписались, нотариус поздравил меня парижским домохозяином, — оставалось вручить чек.
Фази еще в 1849 году обещал меня натурализировать в Женеве, но все оттягивал дело; может, ему просто не
хотелось прибавить мною число социалистов в своем кантоне. Мне это надоело, приходилось переживать черное время, последние стены покривились, могли рухнуть на голову, долго ли до беды… Карл Фогт предложил мне списаться о моей натурализации с Ю. Шаллером, который
был тогда президентом Фрибургского кантона и главою тамошней радикальной партии.
В 1851 году я
был проездом в Берне. Прямо из почтовой кареты я отправился к Фогтову отцу с письмом сына. Он
был в университете. Меня встретила его жена, радушная, веселая, чрезвычайно умная старушка; она меня приняла как друга своего сына и тотчас повела показывать его портрет. Мужа она не ждала ранее шести часов; мне его очень
хотелось видеть, я возвратился, но он уже уехал на какую-то консультацию к больному.
Последний раз я виделся с Прудоном в С.-Пелажи, меня высылали из Франции, — ему оставались еще два года тюрьмы. Печально простились мы с ним, не
было ни тени близкой надежды. Прудон сосредоточенно молчал, досада кипела во мне; у обоих
было много дум в голове, но говорить не
хотелось.
На пароходе я встретил радикального публициста Голиока; он виделся с Гарибальди позже меня; Гарибальди через него приглашал Маццини; он ему уже телеграфировал, чтоб он ехал в Соутамтон, где Голиок намерен
был его ждать с Менотти Гарибальди и его братом. Голиоку очень
хотелось доставить еще в тот же вечер два письма в Лондон (по почте они прийти не могли до утра). Я предложил мои услуги.
—
Хотелось бы мне насолить ему… А вы, верно,
были у Гарибальди?