Доктор выходил из себя, бесился, тем больше, что другими средствами не мог взять, находил воззрения Ларисы Дмитриевны женскими капризами, ссылался на Шеллинговы чтения об академическом
учении и читал отрывки из Бурдаховой физиологии для доказательства, что в человеке есть начало вечное и духовное, а внутри природы спрятан какой-то личный Geist. [дух (нем.).]
Неточные совпадения
Сверх передней
и девичьей, было у меня еще одно рассеяние,
и тут, по крайней мере, не было мне помехи. Я любил чтение столько же, сколько не любил учиться. Страсть к бессистемному чтению была вообще одним из главных препятствий серьезному
учению. Я, например, прежде
и после терпеть не мог теоретического изучения языков, но очень скоро выучивался кой-как понимать
и болтать с грехом пополам,
и на этом останавливался, потому что этого было достаточно для моего чтения.
Ученье шло плохо, без соревнования, без поощрений
и одобрений; без системы
и без надзору, я занимался спустя рукава
и думал памятью
и живым соображением заменить труд. Разумеется, что
и за учителями не было никакого присмотра; однажды условившись в цене, — лишь бы они приходили в свое время
и сидели свой час, — они могли продолжать годы, не отдавая никакого отчета в том, что делали.
В жизни всего важнее esprit de conduite, [умение вести себя (фр.).] важнее превыспреннего ума
и всякого
ученья.
Пока еще не разразилась над нами гроза, мой курс пришел к концу. Обыкновенные хлопоты, неспаные ночи для бесполезных мнемонических пыток, поверхностное
учение на скорую руку
и мысль об экзамене, побеждающая научный интерес, все это — как всегда. Я писал астрономическую диссертацию на золотую медаль
и получил серебряную. Я уверен, что я теперь не в состоянии был бы понять того, что тогда писал
и что стоило вес серебра.
Вопросы были двух родов. Они имели целью раскрыть образ мыслей, «не свойственных духу правительства, мнения революционные
и проникнутые пагубным
учением Сен-Симона» — так выражались Голицын junior
и аудитор Оранский.
Сначала бедную девочку ничему не учили под предлогом, что раннее
учение бесполезно; потом, то есть года через три или четыре, наскучив замечаниями Сенатора
и даже посторонних, княгиня решилась устроить
учение, имея в виду наименьшую трату денег.
Ответом на эти вопросы Павлов излагал
учение Шеллинга
и Окена с такой пластической ясностью, которую никогда не имел ни один натурфилософ.
Единственная вещь, которую можно было продолжать честно
и с любовью, — это
ученье.
Он быстро, по-женски, почуял многое, особенно из нашего воззрения; но смиренно возвратиться к началам, к азбуке
и выполнить
учением пустоты
и пробелы он не был в состоянии.
Появление славянофилов как школы
и как особого
ученья было совершенно на месте; но если б у них не нашлось другого знамени, как православная хоругвь, другого идеала, как «Домострой»
и очень русская, но чрезвычайно тяжелая жизнь допетровская, они прошли бы курьезной партией оборотней
и чудаков, принадлежащие другому времени.
Славянизм, или русицизм, не как теория, не как
учение, а как оскорбленное народное чувство, как темное воспоминание
и верный инстинкт, как противудействие исключительно иностранному влиянию существовал со времени обрития первой бороды Петром I.
Если Ронге
и последователи Бюше еще возможны после 1848 года, после Фейербаха
и Прудона, после Пия IX
и Ламенне, если одна из самых энергических партий движения ставит мистическую формулу на своем знамени, если до сих пор есть люди, как Мицкевич, как Красинский, продолжающие быть мессианистами, — то дивиться нечему, что подобное
учение привез с собою Чаадаев из Европы двадцатых годов.
Либерализм составляет последнюю религию, но его церковь не другого мира, а этого, его теодицея — политическое
учение; он стоит на земле
и не имеет мистических примирений, ему надобно мириться в самом деле.
Но даже
и тут Прудону удавалось становиться во весь рост
и оставлять середь перебранок яркий след. Тьер, отвергая финансовый проект Прудона, сделал какой-то намек о нравственном растлении людей, распространяющих такие
учения. Прудон взошел на трибуну
и с своим грозным
и сутуловатым видом коренастого жителя полей сказал улыбающемуся старичишке...
Но такого человека, который бы пожалел его, не нашлось ни одного во всё то время, когда он, как зверок, жил в городе свои года
ученья и, обстриженный под гребенку, чтоб не разводить вшей, бегал мастерам за покупкой; напротив, всё, что он слышал от мастеров и товарищей с тех пор, как он живет в городе, было то, что молодец тот, кто обманет, кто выпьет, кто обругает, кто прибьет, развратничает.
Неточные совпадения
Кутейкин. Из ученых, ваше высокородие! Семинарии здешния епархии. Ходил до риторики, да, Богу изволившу, назад воротился. Подавал в консисторию челобитье, в котором прописал: «Такой-то де семинарист, из церковничьих детей, убоялся бездны премудрости, просит от нея об увольнении». На что
и милостивая резолюция вскоре воспоследовала, с отметкою: «Такого-то де семинариста от всякого
учения уволить: писано бо есть, не мечите бисера пред свиниями, да не попрут его ногами».
Скотинин. Да коль доказывать, что
ученье вздор, так возьмем дядю Вавилу Фалелеича. О грамоте никто от него
и не слыхивал, ни он ни от кого слышать не хотел; а какова была голоушка!
Разговор этот происходил утром в праздничный день, а в полдень вывели Ионку на базар
и, дабы сделать вид его более омерзительным, надели на него сарафан (так как в числе последователей Козырева
учения было много женщин), а на груди привесили дощечку с надписью: бабник
и прелюбодей. В довершение всего квартальные приглашали торговых людей плевать на преступника, что
и исполнялось. К вечеру Ионки не стало.
Существенные результаты такого
учения заключались в следующем: 1) что работать не следует; 2) тем менее надлежит провидеть, заботиться
и пещись [Пещи́сь — заботиться, опекать.]
и 3) следует возлагать упование
и созерцать —
и ничего больше.
Начались подвохи
и подсылы с целью выведать тайну, но Байбаков оставался нем как рыба
и на все увещания ограничивался тем, что трясся всем телом. Пробовали споить его, но он, не отказываясь от водки, только потел, а секрета не выдавал. Находившиеся у него в
ученье мальчики могли сообщить одно: что действительно приходил однажды ночью полицейский солдат, взял хозяина, который через час возвратился с узелком, заперся в мастерской
и с тех пор затосковал.