Неточные совпадения
Да, в жизни есть пристрастие к возвращающемуся ритму, к повторению мотива;
кто не знает, как старчество близко к детству? Вглядитесь, и вы увидите, что по обе стороны полного разгара жизни, с ее венками из цветов и терний, с ее колыбелями и гробами, часто повторяются эпохи, сходные в главных чертах. Чего юность еще не имела,
то уже утрачено; о чем юность мечтала, без личных видов, выходит светлее, спокойнее и также без личных видов из-за туч и зарева.
Лошадей приводили, я с внутренним удовольствием слушал их жеванье и фырканье на дворе и принимал большое участие в суете кучеров, в спорах людей о
том, где
кто сядет, где
кто положит свои пожитки; в людской огонь горел до самого утра, и все укладывались, таскали с места на место мешки и мешочки и одевались по-дорожному (ехать всего было около восьмидесяти верст!).
Кто знает Кунцево и Архангельское Юсупова или именье Лопухина против Саввина монастыря,
тому довольно сказать, что Васильевское лежит на продолжении
того же берега верст тридцать от Саввина монастыря.
Тот,
кто теряет вкус к Шиллеру,
тот или стар, или педант, очерствел или забыл себя.
«Душа человеческая, — говаривал он, — потемки, и
кто знает, что у
кого на душе; у меня своих дел слишком много, чтоб заниматься другими да еще судить и пересуживать их намерения; но с человеком дурно воспитанным я в одной комнате не могу быть, он меня оскорбляет, фруасирует, [задевает, раздражает (от фр. froisser).] а там он может быть добрейший в мире человек, за
то ему будет место в раю, но мне его не надобно.
И для
кого этот гордый старик, так искренно презиравший людей, так хорошо знавший их, представлял свою роль бесстрастного судьи? — для женщины, которой волю он сломил, несмотря на
то что она иногда ему противуречила, для больного, постоянно лежавшего под ножом оператора, для мальчика, из резвости которого он развил непокорность, для дюжины лакеев, которых он не считал людьми!
— С
кем же ты говоришь? кроме меня и тебя, никого нет ни в этой комнате, ни в
той.
Мудрые правила — со всеми быть учтивым и ни с
кем близким, никому не доверяться — столько же способствовали этим сближениям, как неотлучная мысль, с которой мы вступили в университет, — мысль, что здесь совершатся наши мечты, что здесь мы бросим семена, положим основу союзу. Мы были уверены, что из этой аудитории выйдет
та фаланга, которая пойдет вслед за Пестелем и Рылеевым, и что мы будем в ней.
В утешение нашим дамам я могу только одно сказать, что англичанки точно так же метались, толпились, тормошились, не давали проходу другим знаменитостям: Кошуту, потом Гарибальди и прочим; но горе
тем,
кто хочет учиться хорошим манерам у англичанок и их мужей!
Кто хочет знать, как сильно действовала на молодое поколение весть июльского переворота, пусть
тот прочтет описание Гейне, услышавшего на Гельголанде, что «великий языческий Пан умер». Тут нет поддельного жара: Гейне тридцати лет был так же увлечен, так же одушевлен до ребячества, как мы — восемнадцати.
Судьбе и этого было мало. Зачем в самом деле так долго зажилась старушка мать? Видела конец ссылки, видела своих детей во всей красоте юности, во всем блеске таланта, чего было жить еще!
Кто дорожит счастием,
тот должен искать ранней смерти. Хронического счастья так же нет, как нетающего льда.
Лесовский призвал Огарева, Кетчера, Сатина, Вадима, И. Оболенского и прочих и обвинил их за сношения с государственными преступниками. На замечание Огарева, что он ни к
кому не писал, а что если
кто к нему писал,
то за это он отвечать не может, к
тому же до него никакого письма и не доходило, Лесовский отвечал...
О выборе не может быть и речи; обуздать мысль труднее, чем всякую страсть, она влечет невольно;
кто может ее затормозить чувством, мечтой, страхом последствий,
тот и затормозит ее, но не все могут. У
кого мысль берет верх, у
того вопрос не о прилагаемости, не о
том — легче или тяжеле будет,
тот ищет истины и неумолимо, нелицеприятно проводит начала, как сен-симонисты некогда, как Прудон до сих пор.
«У нас всё так, — говаривал А. А., —
кто первый даст острастку, начнет кричать,
тот и одержит верх. Если, говоря с начальником, вы ему позволите поднять голос, вы пропали: услышав себя кричащим, он сделается дикий зверь. Если же при первом грубом слове вы закричали, он непременно испугается и уступит, думая, что вы с характером и что таких людей не надобно слишком дразнить».
Я шутя говорил ему, что выгнать можно только
того,
кто имеет право выйти, а
кто не имеет его,
тому поневоле приходится есть и пить там, где он задержан…
Чеботарев никогда не отказывал давать взаймы небольшие суммы в сто, двести рублей ассигнациями. Когда
кто у него просил, он вынимал свою записную книжку и подробно спрашивал, когда
тот ему отдаст.
— Да помилуйте, — возражал
тот, — за
кого же вы меня принимаете?
— Вам это ни копейки не стоит, — отвечал доктор, — за
кого я вас принимаю, а дело в
том, что я шестой год веду книжку, и ни один человек еще не заплатил в срок, да никто почти и после срока не платил.
Получив этот ответ, он немедленно написал к графине, что согласен — но что просит ее предварительно разрешить ему следующее сомнение, с
кого ему получить заплаченные деньги в
том случае, если Энкиева комета, пересекая орбиту земного шара, собьет его с пути — что может случиться за полтора года до окончания срока.
Сперанский пробовал облегчить участь сибирского народа. Он ввел всюду коллегиальное начало; как будто дело зависело от
того, как
кто крадет — поодиночке или шайками. Он сотнями отрешал старых плутов и сотнями принял новых. Сначала он нагнал такой ужас на земскую полицию, что мужики брали деньги с чиновников, чтобы не ходить с челобитьем. Года через три чиновники наживались по новым формам не хуже, как по старым.
Но такие обвинения легко поддерживать, сидя у себя в комнате. Он именно потому и принял, что был молод, неопытен, артист; он принял потому, что после принятия его проекта ему казалось все легко; он принял потому, что сам царь предлагал ему, ободрял его, поддерживал. У
кого не закружилась бы голова?.. Где эти трезвые люди, умеренные, воздержные? Да если и есть,
то они не делают колоссальных проектов и не заставляют «говорить каменья»!
Желая везде и во всем убить всякий дух независимости, личности, фантазии, воли, Николай издал целый
том церковных фасад, высочайше утвержденных.
Кто бы ни хотел строить церковь, он должен непременно выбрать один из казенных планов. Говорят, что он же запретил писать русские оперы, находя, что даже писанные в III Отделении собственной канцелярии флигель-адъютантом Львовым никуда не годятся. Но это еще мало — ему бы издать собрание высочайше утвержденных мотивов.
Где вы? Что с вами, подснежные друзья мои? Двадцать лет мы не видались. Чай, состарились и вы, как я, дочерей выдаете замуж, не пьете больше бутылками шампанское и стаканчиком на ножке наливку.
Кто из вас разбогател,
кто разорился,
кто в чинах,
кто в параличе? А главное, жива ли у вас память об наших смелых беседах, живы ли
те струны, которые так сильно сотрясались любовью и негодованием?
— Вас спрашивал какой-то человек сегодня утром; он, никак, дожидается в полпивной, — сказал мне, прочитав в подорожной мое имя, половой с
тем ухарским пробором и отчаянным виском, которым отличались прежде одни русские половые, а теперь — половые и Людовик-Наполеон. Я не мог понять,
кто бы это мог быть.
…Куда природа свирепа к лицам. Что и что прочувствовалось в этой груди страдальца прежде, чем он решился своей веревочкой остановить маятник, меривший ему одни оскорбления, одни несчастия. И за что? За
то, что отец был золотушен или мать лимфатична? Все это так. Но по какому праву мы требуем справедливости, отчета, причин? — у
кого? — у крутящегося урагана жизни?..
Отец мой возил меня всякий год на эту языческую церемонию; все повторялось в
том же порядке, только иных стариков и иных старушек недоставало, об них намеренно умалчивали, одна княжна говаривала: «А нашего-то Ильи Васильевича и нет, дай ему бог царство небесное!.. Кого-то в будущий год господь еще позовет?» — И сомнительно качала головой.
В силу кокетливой страсти de l'approbativité [желания нравиться (фр.).] я старался нравиться направо и налево, без разбора
кому, натягивал симпатии, дружился по десяти словам, сближался больше, чем нужно, сознавал свою ошибку через месяц или два, молчал из деликатности и таскал скучную цепь неистинных отношений до
тех пор, пока она не обрывалась нелепой ссорой, в которой меня же обвиняли в капризной нетерпимости, в неблагодарности, в непостоянстве.
Тот только знает цену этой сердечной болтовни,
кто живал долго, годы целые с людьми совершенно посторонними.
Он горячо любил
тех,
кого любил.
Внимание хозяина и гостя задавило меня, он даже написал мелом до половины мой вензель; боже мой, моих сил недостает, ни на
кого не могу опереться из
тех, которые могли быть опорой; одна — на краю пропасти, и целая толпа употребляет все усилия, чтоб столкнуть меня, иногда я устаю, силы слабеют, и нет тебя вблизи, и вдали тебя не видно; но одно воспоминание — и душа встрепенулась, готова снова на бой в доспехах любви».
И
кто взвесил,
кто подумал о
том, что и что было в этом сердце, пока мать переходила страшную тропу от любви до страха, от страха до отчаяния, от отчаяния до преступления, до безумия, потому что детоубийство есть физиологическая нелепость.
Белинский был совершенно потерян на этих вечерах между каким-нибудь саксонским посланником, не понимавшим ни слова по-русски, и каким-нибудь чиновником III Отделения, понимавшим даже
те слова, которые умалчивались. Он обыкновенно занемогал потом на два, на три дня и проклинал
того,
кто уговорил его ехать.
Спор оканчивался очень часто кровью, которая у больного лилась из горла; бледный, задыхающийся, с глазами, остановленными на
том, с
кем говорил, он дрожащей рукой поднимал платок ко рту и останавливался, глубоко огорченный, уничтоженный своей физической слабостью.
— На что же это по трактирам-то, дорого стоит, да и так нехорошо женатому человеку. Если не скучно вам со старухой обедать — приходите-ка, а я, право, очень рада, что познакомилась с вами; спасибо вашему отцу, что прислал вас ко мне, вы очень интересный молодой человек, хорошо понимаете вещи, даром что молоды, вот мы с вами и потолкуем о
том о сем, а
то, знаете, с этими куртизанами [царедворцами (от фр. courtisan).] скучно — все одно: об дворе да
кому орден дали — все пустое.
После моего возвращения бог посетил меня большими несчастьями, только я ни от
кого участия не видала; были два-три старых приятеля,
те, точно, и остались.
Я мог бы написать целый
том анекдотов, слышанных мною от Ольги Александровны: с
кем и
кем она ни была в сношениях, от графа д'Артуа и Сегюра до лорда Гренвиля и Каннинга, и притом она смотрела на всех независимо, по-своему и очень оригинально. Ограничусь одним небольшим случаем, который постараюсь передать ее собственными словами.
Неужели история, вперед закупленная аракчеевской наводкой, [Аракчеев положил, кажется, 100 000 рублей в ломбард для выдачи через сто лет с процентами
тому,
кто напишет лучшую историю Александра I.
Кто знал их обоих,
тот поймет, как быстро Грановский и Станкевич должны были ринуться друг к другу. В них было так много сходного в нраве, в направлении, в летах… и оба носили в груди своей роковой зародыш преждевременной смерти. Но для кровной связи, для неразрывного родства людей сходства недостаточно.
Та любовь только глубока и прочна, которая восполняет друг друга, для деятельной любви различие нужно столько же, сколько сходство; без него чувство вяло, страдательно и обращается в привычку.
В конце 1843 года я печатал мои статьи о «Дилетантизме в науке»; успех их был для Грановского источником детской радости. Он ездил с «Отечественными записками» из дому в дом, сам читал вслух, комментировал и серьезно сердился, если они
кому не нравились. Вслед за
тем пришлось и мне видеть успех Грановского, да и не такой. Я говорю о его первом публичном курсе средневековой истории Франции и Англии.
Сверх участников в спорах, сверх людей, имевших мнения, на эти вечера приезжали охотники, даже охотницы, и сидели до двух часов ночи, чтоб посмотреть,
кто из матадоров
кого отделает и как отделают его самого; приезжали в
том роде, как встарь ездили на кулачные бои и в амфитеатр, что за Рогожской заставой.
Кто может совлечь с себя старого европейского Адама и переродиться в нового Ионатана,
тот пусть едет с первым пароходом куда-нибудь в Висконсин или Канзас — там, наверно, ему будет лучше, чем в европейском разложении.
Кто из нас не останавливался, краснея за неведение западного общества (я здесь не говорю об ученых, а о людях, составляющих
то, что называется обществом)?
И что же они подвергнули суду всех голосов при современном состоянии общества? Вопрос о существовании республики. Они хотели ее убить народом, сделать из нее пустое слово, потому что они не любили ее.
Кто уважает истину — пойдет ли
тот спрашивать мнение встречного-поперечного? Что, если б Колумб или Коперник пустили Америку и движение земли на голоса?
Счастлив
тот,
кто до этого умеет так лавировать, что, уступая волнам и качаясь, все же плывет в свою сторону!
Он писал Гассеру, чтоб
тот немедленно требовал аудиенции у Нессельроде и у министра финансов, чтоб он им сказал, что Ротшильд знать не хочет,
кому принадлежали билеты, что он их купил и требует уплаты или ясного законного изложения — почему уплата остановлена, что, в случае отказа, он подвергнет дело обсуждению юрисконсультов и советует очень подумать о последствиях отказа, особенно странного в
то время, когда русское правительство хлопочет заключить через него новый заем.
— Префект принимает только
тех,
кто у него письменно просит аудиенции.
Кто приходил и
кому хотелось есть,
тот садился за стол, вертел его направо, вертел его налево и управлялся как нельзя лучше.
Авигдора, этого О'Коннеля Пальоне (так называется сухая река, текущая в Ницце), посадили в тюрьму, ночью ходили патрули, и народ ходил,
те и другие пели песни, и притом одни и
те же, — вот и все. Нужно ли говорить, что ни я, ни
кто другой из иностранцев не участвовал в этом семейном деле тарифов и таможен.
Тем не менее интендант указал на несколько человек из рефюжье как на зачинщиков, и в
том числе на меня. Министерство, желая показать пример целебной строгости, велело меня прогнать вместе с другими.