Неточные совпадения
… А не странно ли подумать, что, умей Зонненберг плавать
или утони он тогда в Москве-реке, вытащи его не уральский казак, а какой-нибудь апшеронский пехотинец, я бы и не встретился с Ником
или позже, иначе, не в
той комнатке нашего старого дома, где мы, тайком куря сигарки, заступали так далеко
друг другу в жизнь и черпали
друг в
друге силу.
Когда он, бывало, приходил в нашу аудиторию
или с деканом Чумаковым,
или с Котельницким, который заведовал шкапом с надписью «Materia Medica», [Медицинское вещество (лат.).] неизвестно зачем проживавшим в математической аудитории,
или с Рейсом, выписанным из Германии за
то, что его дядя хорошо знал химию, — с Рейсом, который, читая по-французски, называл светильню — baton de coton, [хлопчатобумажной палкой вместо: «cordon de coton» — хлопчатобумажным фитилем (фр.).] яд — рыбой (poisson [Яд — poison; рыба — poisson (фр.).]), а слово «молния» так несчастно произносил, что многие думали, что он бранится, — мы смотрели на них большими глазами, как на собрание ископаемых, как на последних Абенсерагов, представителей иного времени, не столько близкого к нам, как к Тредьяковскому и Кострову, — времени, в котором читали Хераскова и Княжнина, времени доброго профессора Дильтея, у которого были две собачки: одна вечно лаявшая,
другая никогда не лаявшая, за что он очень справедливо прозвал одну Баваркой, [Болтушкой (от фр. bavard).] а
другую Пруденкой.
А капитан на
другой день к офицеру пришел и говорит: «Вы не гневайтесь на молдаванку, мы ее немножко позадержали, она,
то есть, теперь в реке, а с вами, дескать, прогуляться можно на сабле
или на пистолях, как угодно».
Спустя несколько дней я гулял по пустынному бульвару, которым оканчивается в одну сторону Пермь; это было во вторую половину мая, молодой лист развертывался, березы цвели (помнится, вся аллея была березовая), — и никем никого. Провинциалы наши не любят платонических гуляний. Долго бродя, я увидел наконец по
другую сторону бульвара,
то есть на поле, какого-то человека, гербаризировавшего
или просто рвавшего однообразные и скудные цветы
того края. Когда он поднял голову, я узнал Цехановича и подошел к нему.
Об этом Фигнере и Сеславине ходили целые легенды в Вятке. Он чудеса делал. Раз, не помню по какому поводу, приезжал ли генерал-адъютант какой
или министр, полицмейстеру хотелось показать, что он недаром носил уланский мундир и что кольнет шпорой не хуже
другого свою лошадь. Для этого он адресовался с просьбой к одному из Машковцевых, богатых купцов
того края, чтоб он ему дал свою серую дорогую верховую лошадь. Машковцев не дал.
Пятнадцать лет
тому назад, будучи в ссылке, в одну из изящнейших, самых поэтических эпох моей жизни, зимой
или весной 1838 года, написал я легко, живо, шутя воспоминания из моей первой юности. Два отрывка, искаженные цензурою, были напечатаны. Остальное погибло; я сам долею сжег рукопись перед второй ссылкой, боясь, что она попадет в руки полиции и компрометирует моих
друзей.
Мало-помалу из них составляются группы. Более родное собирается около своих средоточий; группы потом отталкивают
друг друга. Это расчленение дает им ширь и многосторонность для развития; развиваясь до конца,
то есть до крайности, ветви опять соединяются, как бы они ни назывались — кругом Станкевича, славянофилами
или нашим кружком.
Правда
того времени так, как она тогда понималась, без искусственной перспективы, которую дает даль, без охлаждения временем, без исправленного освещения лучами, проходящими через ряды
других событий, сохранилась в записной книге
того времени. Я собирался писать журнал, начинал много раз и никогда не продолжал. В день моего рождения в Новгороде Natalie подарила мне белую книгу, в которой я иногда писал, что было на сердце
или в голове.
Небольшое село из каких-нибудь двадцати
или двадцати пяти дворов стояло в некотором расстоянии от довольно большого господского дома. С одной стороны был расчищенный и обнесенный решеткой полукруглый луг, с
другой — вид на запруженную речку для предполагаемой лет за пятнадцать
тому назад мельницы и на покосившуюся, ветхую деревянную церковь, которую ежегодно собирались поправить, тоже лет пятнадцать, Сенатор и мой отец, владевшие этим имением сообща.
Мы были уж очень не дети; в 1842 году мне стукнуло тридцать лет; мы слишком хорошо знали, куда нас вела наша деятельность, но шли. Не опрометчиво, но обдуманно продолжали мы наш путь с
тем успокоенным, ровным шагом, к которому приучил нас опыт и семейная жизнь. Это не значило, что мы состарелись, нет, мы были в
то же время юны, и оттого одни, выходя на университетскую кафедру,
другие, печатая статьи
или издавая газету, каждый день подвергались аресту, отставке, ссылке.
Ни вас,
друзья мои, ни
того ясного, славного времени я не дам в обиду; я об нем вспоминаю более чем с любовью, — чуть ли не с завистью. Мы не были похожи на изнуренных монахов Зурбарана, мы не плакали о грехах мира сего — мы только сочувствовали его страданиям и с улыбкой были готовы кой на что, не наводя тоски предвкушением своей будущей жертвы. Вечно угрюмые постники мне всегда подозрительны; если они не притворяются, у них
или ум,
или желудок расстроен.
Часа через два с
другой стороны красное небо, — я уж и не спрашиваю, успокоенный
тем, что это избенка
или овинишко горит.
Революция оказалась несостоятельной, грубый монархизм, с одной стороны, цинически хвастался своей властию, лукавый монархизм — с
другой, целомудренно прикрывался листом хартии; едва только, и
то изредка, слышались песни освобождающихся эллинов, какая-нибудь энергическая речь Каннинга
или Ройе-Коллара.
Помирятся ли эти трое, померившись, сокрушат ли
друг друга; разложится ли Россия на части,
или обессиленная Европа впадет в византийский маразм; подадут ли они
друг другу руку, обновленные на новую жизнь и дружный шаг вперед,
или будут резаться без конца, — одна вещь узнана нами и не искоренится из сознания грядущих поколений, это —
то, что разумное и свободное развитие русского народного быта совпадает с стремлениями западного социализма.
Одна волна оппозиции за
другой достигает победы,
то есть собственности
или места, и естественно переходит со стороны зависти на сторону скупости.
А уже, конечно, нельзя сказать об англичанах, чтоб они не любили своего отечества,
или чтоб они были не национальны. Расплывающаяся во все стороны Англия заселила полмира, в
то время как скудная соками Франция — одни колонии потеряла, а с
другими не знает, что делать. Они ей и не нужны; Франция довольна собой и лепится все больше и больше к своему средоточию, а средоточие — к своему господину. Какая же независимость может быть в такой стране?
Неточные совпадения
Поедет ли домой: и дома // Он занят Ольгою своей. // Летучие листки альбома // Прилежно украшает ей: //
То в них рисует сельски виды, // Надгробный камень, храм Киприды //
Или на лире голубка // Пером и красками слегка; //
То на листках воспоминанья, // Пониже подписи
других, // Он оставляет нежный стих, // Безмолвный памятник мечтанья, // Мгновенной думы долгий след, // Всё
тот же после многих лет.
Предметом став суждений шумных, // Несносно (согласитесь в
том) // Между людей благоразумных // Прослыть притворным чудаком, //
Или печальным сумасбродом, // Иль сатаническим уродом, // Иль даже демоном моим. // Онегин (вновь займуся им), // Убив на поединке
друга, // Дожив без цели, без трудов // До двадцати шести годов, // Томясь в бездействии досуга // Без службы, без жены, без дел, // Ничем заняться не умел.
Впрочем, редко случалось, чтобы это было довезено домой; почти в
тот же день спускалось оно все
другому, счастливейшему игроку, иногда даже прибавлялась собственная трубка с кисетом и мундштуком, а в
другой раз и вся четверня со всем: с коляской и кучером, так что сам хозяин отправлялся в коротеньком сюртучке
или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак;
другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше
той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о
том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу
или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя
или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Деревня показалась ему довольно велика; два леса, березовый и сосновый, как два крыла, одно темнее,
другое светлее, были у ней справа и слева; посреди виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и темно-серыми
или, лучше, дикими стенами, — дом вроде
тех, как у нас строят для военных поселений и немецких колонистов.