Дети года через три стыдятся своих игрушек, —
пусть их, им хочется быть большими, они так быстро растут, меняются, они это видят по курточке и по страницам учебных книг; а, кажется, совершеннолетним можно бы было понять, что «ребячество» с двумя-тремя годами юности — самая полная, самая изящная, самая наша часть жизни, да и чуть ли не самая важная, она незаметно определяет все будущее.
— Я знаю, что он не съезжал, но он нетрезв, уронит суповую чашку, разобьет ее, обольет скатерть и перепугает меня;
пусть он проветрится, le grand air [свежий воздух (фр.).] помогает.
Сам флигель-адъютант первый, сменив гнев на милость, говорил, что он «никакого зла сделать старосте не хочет, что он хотел его проучить, что
пусть его посудят да и отпустят».
Я не имел сил отогнать эти тени, —
пусть они светлыми сенями, думалось мне, встречают в книге, как было на самом деле.
— Да, да, — подхватили другие, —
пусть они посмотрят, как мы живем, мы люди простые, дурному не научим, да и мы их посмотрим.
Неточные совпадения
«Экой беспорядок», — скажут многие; но
пусть же
они вспомнят, что только этот беспорядок и делает возможною жизнь в России.
— Да что у вас за секреты, — говорит
ему секретарь, — помилуйте, точно любовную записку подаете, ну, серенькая, тем лучше,
пусть другие просители видят, это
их поощрит, когда
они узнают, что двести рублей я взял, да зато дело обделал.
«…Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования? А между тем наши страдания — почки, из которых разовьется
их счастие. Поймут ли
они, отчего мы лентяи, ищем всяких наслаждений, пьем вино и прочее? Отчего руки не подымаются на большой труд, отчего в минуту восторга не забываем тоски?..
Пусть же
они остановятся с мыслью и с грустью перед камнями, под которыми мы уснем: мы заслужили
их грусть!»
Все
они были живы, когда я в первый раз писал эту главу.
Пусть она на этот раз окончится следующими строками из надгробных слов Аксакову.
— Вероятно, вы забыли в кордегардии, я вам велю заложить санки, съездите сами, а ваши пока погреются у нас. — Heh Kerl, lass er mal den Braunen anspannen. [Эй! малый,
пусть запрягут гнедого (
нем.).]
Кто может совлечь с себя старого европейского Адама и переродиться в нового Ионатана, тот
пусть едет с первым пароходом куда-нибудь в Висконсин или Канзас — там, наверно,
ему будет лучше, чем в европейском разложении.
Сверх того, Америка, как сказал Гарибальди, — «страна забвения родины»;
пусть же в нее едут те, которые не имеют веры в свое отечество,
они должны ехать с своих кладбищ; совсем напротив, по мере того как я утрачивал все надежды на романо-германскую Европу, вера в Россию снова возрождалась — но думать о возвращении при Николае было бы безумием.
Не любит романский мир свободы,
он любит только домогаться ее; силы на освобождение
он иногда находит, на свободу — никогда. Не печально ли видеть таких людей, как Огюст Конт, как Прудон, которые последним словом ставят: один — какую-то мандаринскую иерархию, другой — свою каторжную семью и апотеозу бесчеловечного pereat mundus — fiat justicia! [
пусть погибнет мир, но да свершится правосудие! (лат.)]
— Мы никогда еще, — продолжал длинный жид, — не снюхивались с неприятелями. А католиков мы и знать не хотим:
пусть им черт приснится! Мы с запорожцами, как братья родные…
— Que la personne qui est arrivée la dernière, celle qui demande, qu’elle sorte! Qu’elle sorte! [Пусть тот, кто пришел последним, тот, кто спрашивает,
пусть он выйдет. Пусть выйдет!] — проговорил Француз, не открывая глаз.
Неточные совпадения
Шутить
он не любил и двумя городами разом хотел заткнуть глотку всем другим портным, так, чтобы впредь никто не появился с такими городами, а
пусть себе пишет из какого-нибудь «Карлсеру» или «Копенгара».
Все мы имеем маленькую слабость немножко пощадить себя, а постараемся лучше приискать какого-нибудь ближнего, на ком бы выместить свою досаду, например, на слуге, на чиновнике, нам подведомственном, который в пору подвернулся, на жене или, наконец, на стуле, который швырнется черт знает куда, к самым дверям, так что отлетит от
него ручка и спинка:
пусть, мол,
его знает, что такое гнев.
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду людей, которые, имея и чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы, говорят: «<
Пусть>
их, дураки, бесятся!
Бес у тебя в ногах, что ли, чешется?.. ты выслушай прежде: сухарь-то сверху, чай, поиспортился, так
пусть соскоблит
его ножом да крох не бросает, а снесет в курятник.
— Уж если
он и останется собакой, так
пусть же не от меня об этом узнают,
пусть не я выдал
его».