Неточные совпадения
— Ну,
пусть эти «некоторые» и переезжают. А я терпеть не могу никаких перемен! Это еще что, квартира! — заговорил Обломов. — А вот посмотрите-ка, что староста пишет ко мне. Я вам сейчас покажу письмо… где бишь
оно? Захар, Захар!
— Не дам! — холодно отвечал Захар. —
Пусть прежде
они принесут назад жилет да нашу рубашку: пятый месяц гостит там. Взяли вот этак же на именины, да и поминай как звали; жилет-то бархатный, а рубашка тонкая, голландская: двадцать пять рублев стоит. Не дам фрака!
Зачем
им разнообразие, перемены, случайности, на которые напрашиваются другие?
Пусть же другие и расхлебывают эту чашу, а
им, обломовцам, ни до чего и дела нет.
Пусть другие живут, как хотят.
«Как ни наряди немца, — думала она, — какую тонкую и белую рубашку
он ни наденет,
пусть обуется в лакированные сапоги, даже наденет желтые перчатки, а все
он скроен как будто из сапожной кожи; из-под белых манжет все торчат жесткие и красноватые руки, и из-под изящного костюма выглядывает если не булочник, так буфетчик. Эти жесткие руки так и просятся приняться за шило или много-много — что за смычок в оркестре».
Ну,
пусть бы так; но
он положил
ему жалованье, как мастеровому, совершенно по-немецки: по десяти рублей в месяц, и заставлял
его расписываться в книге.
— Ольга!
Пусть будет все по-вчерашнему, — умолял
он, — я не буду бояться ошибок.
— Ну, что ж?
Пусть открывается! — сказала она, глядя на
него во все глаза.
У
него шевельнулась странная мысль. Она смотрела на
него с спокойной гордостью и твердо ждала; а
ему хотелось бы в эту минуту не гордости и твердости, а слез, страсти, охмеляющего счастья, хоть на одну минуту, а потом уже
пусть потекла бы жизнь невозмутимого покоя!
«Нет,
пусть замолкнут толки,
пусть посторонние лица, посещающие дом Ольги, забудут немного
его и увидят уж опять каждый день там тогда, когда
они объявлены будут женихом и невестой».
— То есть погасил бы огонь и остался в темноте! Хороша жизнь! Эх, Илья! ты хоть пофилософствовал бы немного, право! Жизнь мелькнет, как мгновение, а
он лег бы да заснул!
Пусть она будет постоянным горением! Ах, если б прожить лет двести, триста! — заключил
он, — сколько бы можно было переделать дела!
— Подпишет, кум, подпишет, свой смертный приговор подпишет и не спросит что, только усмехнется, «Агафья Пшеницына» подмахнет в сторону, криво и не узнает никогда, что подписала. Видишь ли: мы с тобой будем в стороне: сестра будет иметь претензию на коллежского секретаря Обломова, а я на коллежской секретарше Пшеницыной.
Пусть немец горячится — законное дело! — говорил
он, подняв трепещущие руки вверх. — Выпьем, кум!
— Ну,
пусть бы я остался: что из этого? — продолжал
он. — Вы, конечно, предложите мне дружбу; но ведь она и без того моя. Я уеду, и через год, через два она все будет моя. Дружба — вещь хорошая, Ольга Сергевна, когда она — любовь между молодыми мужчиной и женщиной или воспоминание о любви между стариками. Но Боже сохрани, если она с одной стороны дружба, с другой — любовь. Я знаю, что вам со мной не скучно, но мне-то с вами каково?
— Нет, уж увольте;
пусть вот лучше Ванюша бы написал:
он чисто пишет…
— Буду кричать, — вопил Тарантьев, —
пусть срамится этот олух!
Пусть обдует тебя этот мошенник-немец, благо
он теперь стакнулся с твоей любовницей…
Не обольстит
его никакая нарядная ложь, и ничто не совлечет на фальшивый путь;
пусть волнуется около
него целый океан дряни, зла,
пусть весь мир отравится ядом и пойдет навыворот — никогда Обломов не поклонится идолу лжи, в душе
его всегда будет чисто, светло, честно…
—
Пусть так; но ты расстроишься, и, может быть, надолго, — сказал
он, не совсем довольный, что Ольга вынудила у
него согласие.
Неточные совпадения
Шутить
он не любил и двумя городами разом хотел заткнуть глотку всем другим портным, так, чтобы впредь никто не появился с такими городами, а
пусть себе пишет из какого-нибудь «Карлсеру» или «Копенгара».
Все мы имеем маленькую слабость немножко пощадить себя, а постараемся лучше приискать какого-нибудь ближнего, на ком бы выместить свою досаду, например, на слуге, на чиновнике, нам подведомственном, который в пору подвернулся, на жене или, наконец, на стуле, который швырнется черт знает куда, к самым дверям, так что отлетит от
него ручка и спинка:
пусть, мол,
его знает, что такое гнев.
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду людей, которые, имея и чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы, говорят: «<
Пусть>
их, дураки, бесятся!
Бес у тебя в ногах, что ли, чешется?.. ты выслушай прежде: сухарь-то сверху, чай, поиспортился, так
пусть соскоблит
его ножом да крох не бросает, а снесет в курятник.
— Уж если
он и останется собакой, так
пусть же не от меня об этом узнают,
пусть не я выдал
его».