Неточные совпадения
С
месяц отец мой оставался арестованным в
доме Аракчеева; к нему никого не пускали; один С. С. Шишков приезжал по приказанию государя расспросить о подробностях пожара, вступления неприятеля и о свидании с Наполеоном; он был первый очевидец, явившийся в Петербург.
Телесные наказания были почти неизвестны в нашем
доме, и два-три случая, в которые Сенатор и мой отец прибегали к гнусному средству «частного
дома», были до того необыкновенны, что об них вся дворня говорила целые
месяцы; сверх того, они были вызываемы значительными проступками.
Я, стало быть, вовсе не обвиняю ни монастырку, ни кузину за их взаимную нелюбовь, но понимаю, как молодая девушка, не привыкнувшая к дисциплине, рвалась куда бы то ни было на волю из родительского
дома. Отец, начинавший стариться, больше и больше покорялся ученой супруге своей; улан, брат ее, шалил хуже и хуже, словом,
дома было тяжело, и она наконец склонила мачеху отпустить ее на несколько
месяцев, а может, и на год, к нам.
Месяцев через десять обыкновенно Карл Иванович, постарше, поизмятее, победнее и еще с меньшим числом зубов и волос, смиренно являлся к моему отцу с запасом персидского порошку от блох и клопов, линялой тармаламы, ржавых черкесских кинжалов и снова поселялся в пустом
доме на тех же условиях: исполнять комиссии и печь топить своими дровами.
Через несколько
месяцев Николай произвел высшие классы воспитательных
домов в обер-офицерский институт, то есть не велел более помещать питомцев в эти классы, а заменил их обер-офицерскими детьми.
Отец мой, возвратившись из чужих краев, до ссоры с братом, останавливался на несколько
месяцев в его
доме, и в этом же
доме родилась моя жена в 1817 году.
Итак, первые ночи, которые я не спал в родительском
доме, были проведены в карцере. Вскоре мне приходилось испытать другую тюрьму, и там я просидел не восемь дней, а девять
месяцев, после которых поехал не домой, а в ссылку. Но до этого далеко.
Тихо выпустила меня горничная, мимо которой я прошел, не смея взглянуть ей в лицо. Отяжелевший
месяц садился огромным красным ядром — заря занималась. Было очень свежо, ветер дул мне прямо в лицо — я вдыхал его больше и больше, мне надобно было освежиться. Когда я подходил к
дому — взошло солнце, и добрые люди, встречавшиеся со мной, удивлялись, что я так рано встал «воспользоваться хорошей погодой».
Дома мы выпили с шаферами и Матвеем две бутылки вина, шаферы посидели минут двадцать, и мы остались одни, и нам опять, как в Перове, это казалось так естественно, так просто, само собою понятно, что мы совсем не удивлялись, а потом
месяцы целые не могли надивиться тому же.
Ему был разрешен въезд в Москву за несколько
месяцев прежде меня.
Дом его снова сделался средоточием, в котором встречались старые и новые друзья. И, несмотря на то что прежнего единства не было, все симпатично окружало его.
Весьма вероятно, что то же самое происходило в разных губернских и уездных городах, в столицах и господских
домах. Имя автора я узнал через несколько
месяцев.
Нотариус объяснил мне, что деньги должны остаться у него, по крайней мере, три
месяца, в продолжение которых сделается публикация и вызовутся все кредиторы, имеющие какие-нибудь права на
дом.
— Что ж это, по-твоему, — ничего? Можно, по-твоему, жить при таких сценах? А это первое время; первый месяц, первый
месяц дома после шестилетней разлуки! Боже мой! Боже мой! — воскликнула Лиза и, не удержав слез, горько заплакала.
Неточные совпадения
Я возвращался домой пустыми переулками станицы;
месяц, полный и красный, как зарево пожара, начинал показываться из-за зубчатого горизонта
домов; звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права!..
Тот был
дома, в своей каморке, и в эту минуту занимался, писал, и сам ему отпер.
Месяца четыре, как они не видались. Разумихин сидел у себя в истрепанном до лохмотьев халате, в туфлях на босу ногу, всклокоченный, небритый и неумытый. На лице его выразилось удивление.
Он бросил скамейку и пошел, почти побежал; он хотел было поворотить назад, к
дому, но домой идти ему стало вдруг ужасно противно: там-то, в углу, в этом-то ужасном шкафу и созревало все это вот уже более
месяца, и он пошел куда глаза глядят.
Он мало об этом заботился. Когда сын его воротился из университета и прожил
месяца три
дома, отец сказал, что делать ему в Верхлёве больше нечего, что вон уж даже Обломова отправили в Петербург, что, следовательно, и ему пора.
— A propos о деревне, — прибавил он, — в будущем
месяце дело ваше кончится, и в апреле вы можете ехать в свое имение. Оно невелико, но местоположение — чудо! Вы будете довольны. Какой
дом! Сад! Там есть один павильон, на горе: вы его полюбите. Вид на реку… вы не помните, вы пяти лет были, когда папа выехал оттуда и увез вас.