Неточные совпадения
Я с удивлением присутствовал при смерти двух или трех из слуг моего отца: вот где можно было судить о простодушном беспечии, с которым проходила их жизнь, о том, что на их совести вовсе
не было больших грехов, а
если кой-что случилось, так уже покончено на духу с «батюшкой».
Новое поколение
не имеет этого идолопоклонства, и
если бывают случаи, что люди
не хотят на волю, то это просто от лени и из материального расчета. Это развратнее, спору нет, но ближе к концу; они, наверно,
если что-нибудь и хотят видеть на шее господ, то
не владимирскую ленту.
Взяв все в расчет, слуга обходился рублей в триста ассигнациями;
если к этому прибавить дивиденд на лекарства, лекаря и на съестные припасы, случайно привозимые из деревни и которые
не знали, куда деть, то мы и тогда
не перейдем трехсот пятидесяти рублей.
Дома был постоянно нестерпимый жар от печей, все это должно было сделать из меня хилого и изнеженного ребенка,
если б я
не наследовал от моей матери непреодолимого здоровья.
— Я так и думал, — заметил ему мой отец, поднося ему свою открытую табакерку, чего с русским или немецким учителем он никогда бы
не сделал. — Я очень хотел бы,
если б вы могли le dégourdir un peu, [сделать его немного развязнее (фр.).] после декламации, немного бы потанцевать.
Не имея возможности пересилить волю отца, я, может, сломился бы в этом существовании,
если б вскоре новая умственная деятельность и две встречи, о которых скажу в следующей главе,
не спасли меня.
Мне было около пятнадцати лет, когда мой отец пригласил священника давать мне уроки богословия, насколько это было нужно для вступления в университет. Катехизис попался мне в руки после Вольтера. Нигде религия
не играет такой скромной роли в деле воспитания, как в России, и это, разумеется, величайшее счастие. Священнику за уроки закона божия платят всегда полцены, и даже это так, что тот же священник,
если дает тоже уроки латинского языка, то он за них берет дороже, чем за катехизис.
Если наружная кротость Александра была личина, —
не лучше ли такое лицемерие, чем наглая откровенность самовластья?
— «
Если эта причина достаточна, то я предлагаю кучера Илью Байкова, — заметил секретарь, — он
не только близок к государю, но сидит перед ним».
Николай велел ей объяснить положение жен,
не изменивших мужьям, сосланным в каторжную работу, присовокупляя, что он ее
не держит, но что она должна знать, что
если жены, идущие из верности с своими мужьями, заслуживают некоторого снисхождения, то она
не имеет на это ни малейшего права, сознательно вступая в брак с преступником.
Некрасив был мой герой, такого типа и в Ватикане
не сыщешь. Я бы этот тип назвал гатчинским,
если б
не видал сардинского короля.
С стоической точки зрения противодействовала она сильным наклонностям моим курить тайком табак, завертывая его в бумажку (тогда папиросы еще
не существовали); вообще она любила мне читать морали, —
если я их
не исполнял, то мирно выслушивал.
Из этого
не следует, чтобы худенькие плечи Карла Ивановича когда-нибудь прикрывались погоном или эполетами, — но природа так устроила немца, что
если он
не доходит до неряшества и sans-gene [бесцеремонности (фр.).] филологией или теологией, то, какой бы он ни был статский, все-таки он военный.
Улыбнитесь, пожалуй, да только кротко, добродушно, так, как улыбаются, думая о своем пятнадцатом годе. Или
не лучше ли призадуматься над своим «Таков ли был я, расцветая?» и благословить судьбу,
если у вас была юность (одной молодости недостаточно на это); благословить ее вдвое,
если у вас был тогда друг.
Невыносимая скука нашего дома росла с каждым годом.
Если б
не близок был университетский курс,
не новая дружба,
не политическое увлечение и
не живость характера, я бежал бы или погиб.
Старый скептик и эпикуреец Юсупов, приятель Вольтера и Бомарше, Дидро и Касти, был одарен действительно артистическим вкусом. Чтоб в этом убедиться, достаточно раз побывать в Архангельском, поглядеть на его галереи,
если их еще
не продал вразбивку его наследник. Он пышно потухал восьмидесяти лет, окруженный мраморной, рисованной и живой красотой. В его загородном доме беседовал с ним Пушкин, посвятивший ему чудное послание, и рисовал Гонзага, которому Юсупов посвятил свой театр.
Камердинер, с своей стороны,
не вынес бы такой жизни,
если б
не имел своего развлечения: он по большей части к обеду был несколько навеселе.
«Хотя блондинка — то, то и то, но черноволосая женщина зато — то, то и то…» Главная особенность Пименова состояла
не в том, что он издавал когда-то книжки, никогда никем
не читанные, а в том, что
если он начинал хохотать, то он
не мог остановиться, и смех у него вырастал в припадки коклюша, со взрывами и глухими раскатами.
Он в продолжение нескольких лет постоянно через воскресенье обедал у нас, и равно его аккуратность и неаккуратность,
если он пропускал, сердили моего отца, и он теснил его. А добрый Пименов все-таки ходил и ходил пешком от Красных ворот в Старую Конюшенную до тех пор, пока умер, и притом совсем
не смешно. Одинокий, холостой старик, после долгой хворости, умирающими глазами видел, как его экономка забирала его вещи, платья, даже белье с постели, оставляя его без всякого ухода.
Отец мой показывал вид совершенного невнимания, слушая его: делал серьезную мину, когда тот был уверен, что морит со смеху, и переспрашивал, как будто
не слыхал, в чем дело,
если тот рассказывал что-нибудь поразительное.
Начать мою жизнь этими каудинскими фуркулами науки далеко
не согласовалось с моими мыслями. Я сказал решительно моему отцу, что,
если он
не найдет другого средства, я подам в отставку.
Я практически очутился на воле и на своих ногах в ссылке;
если б меня
не сослали, вероятно, тот же режим продолжался бы до двадцати пяти лет… до тридцати пяти.
— Слушайте, — сказал я, — вы можете быть уверены, что ректор начнет
не с вас, а с меня; говорите то же самое с вариациями; вы же и в самом деле ничего особенного
не сделали.
Не забудьте одно: за то, что вы шумели, и за то, что лжете, — много-много вас посадят в карцер; а
если вы проболтаетесь да кого-нибудь при мне запутаете, я расскажу в аудитории, и мы отравим вам ваше существование.
Это
не значило: на поле сражения едут пушки, а просто, что на марже [полях книги (от фр. marge).] такое заглавие. Как жаль, что Николай обходил университет,
если б он увидел Мягкова, он его сделал бы попечителем.
Пока я придумывал, с чего начать, мне пришла счастливая мысль в голову;
если я и ошибусь, заметят, может, профессора, но ни слова
не скажут, другие же сами ничего
не смыслят, а студенты, лишь бы я
не срезался на полдороге, будут довольны, потому что я у них в фаворе.
Лесовский призвал Огарева, Кетчера, Сатина, Вадима, И. Оболенского и прочих и обвинил их за сношения с государственными преступниками. На замечание Огарева, что он ни к кому
не писал, а что
если кто к нему писал, то за это он отвечать
не может, к тому же до него никакого письма и
не доходило, Лесовский отвечал...
Я долго смеялся над этим приговором, то есть долго
не понимал, что язык-то у нас тогда действительно был скверный, и
если птичий, то, наверное, птицы, состоящей при Минерве.
К тому же Платон Богданович принадлежал, и по родству и по богатству к малому числу признанных моим отцом личностей, и мое близкое знакомство с его домом ему нравилось, Оно нравилось бы еще больше,
если б у Платона Богдановича
не было сына.
— Ты все дурачишься! Это
не шутка, а быль моего сердца;
если так, я и читать
не стану, — и стал читать.
—
Не сердитесь, у меня нервы расстроены; я все понимаю, идите вашей дорогой, для вас нет другой, а
если б была, вы все были бы
не те. Я знаю это, но
не могу пересилить страха, я так много перенесла несчастий, что на новые недостает сил. Смотрите, вы ни слова
не говорите Ваде об этом, он огорчится, будет меня уговаривать… вот он, — прибавила старушка, поспешно утирая слезы и прося еще раз взглядом, чтоб я молчал.
Года за полтора перед тем познакомились мы с В., это был своего рода лев в Москве. Он воспитывался в Париже, был богат, умен, образован, остер, вольнодум, сидел в Петропавловской крепости по делу 14 декабря и был в числе выпущенных; ссылки он
не испытал, но слава оставалась при нем. Он служил и имел большую силу у генерал-губернатора. Князь Голицын любил людей с свободным образом мыслей, особенно
если они его хорошо выражали по-французски. В русском языке князь был
не силен.
Михаил Федорович Орлов был один из основателей знаменитого «Союза благоденствия», и
если он
не попал в Сибирь, то это
не его вина, а его брата, пользующегося особой дружбой Николая и который первый прискакал с своей конной гвардией на защиту Зимнего дворца 14 декабря.
— Князь, — сказал он мне, — порядочный человек;
если он ничего
не сделает, то скажет, по крайней мере, правду.
Содержательница клялась, что он их неоднократно произносил и очень громко, причем она прибавляла, что он замахнулся на нее, и,
если б она
не наклонилась, то он раскроил бы ей все лицо.
Унтер-офицер заметил, что
если я хочу поесть, то надобно послать купить что-нибудь, что казенный паек еще
не назначен и что он еще дня два
не будет назначен; сверх того, как он состоит из трех или четырех копеек серебром, то хорошие арестанты предоставляют его в экономию.
Квартальный повторял целую дорогу: «Господи! какая беда! человек
не думает,
не гадает, что над ним сделается, — ну уж он меня доедет теперь. Оно бы еще ничего,
если б вас там
не ждали, а то ведь ему срам — господи, какое несчастие!»
Если б он
не получал жалованья, весьма вероятно, что его посадили бы в тюрьму.
Рихтер говорит с чрезвычайной верностью:
если дитя солжет, испугайте его дурным действием, скажите, что он солгал, но
не говорите, что он лгун.
Этот анекдот, которого верность
не подлежит ни малейшему сомнению, бросает большой свет на характер Николая. Как же ему
не пришло в голову, что
если человек, которому он
не отказывает в уважении, храбрый воин, заслуженный старец, — так упирается и так умоляет пощадить его честь, то, стало быть, дело
не совсем чисто? Меньше нельзя было сделать, как потребовать налицо Голицына и велеть Стаалю при нем объяснить дело. Он этого
не сделал, а велел нас строже содержать.
Разумеется, объяснять было нечего, я писал уклончивые и пустые фразы в ответ. В одном месте аудитор открыл фразу: «Все конституционные хартии ни к чему
не ведут, это контракты между господином и рабами; задача
не в том, чтоб рабам было лучше, но чтоб
не было рабов». Когда мне пришлось объяснять эту фразу, я заметил, что я
не вижу никакой обязанности защищать конституционное правительство и что,
если б я его защищал, меня в этом обвинили бы.
Если б доктор Гааз
не прислал Соколовскому связку своего белья, он зарос бы в грязи.
— Позвольте,
не о том речь, — продолжал я, — велика ли моя вина или нет; но
если я убийца, я
не хочу, чтоб меня считали вором. Я
не хочу, чтоб обо мне, даже оправдывая меня, сказали, что я то-то наделал «под пьяную руку», как вы сейчас выразились.
«У нас всё так, — говаривал А. А., — кто первый даст острастку, начнет кричать, тот и одержит верх.
Если, говоря с начальником, вы ему позволите поднять голос, вы пропали: услышав себя кричащим, он сделается дикий зверь.
Если же при первом грубом слове вы закричали, он непременно испугается и уступит, думая, что вы с характером и что таких людей
не надобно слишком дразнить».
Для какого-то непонятного контроля и порядка он приказывал всем сосланным на житье в Пермь являться к себе в десять часов утра по субботам. Он выходил с трубкой и с листом, поверял, все ли налицо, а
если кого
не было, посылал квартального узнавать о причине, ничего почти ни с кем
не говорил и отпускал. Таким образом, я в его зале перезнакомился со всеми поляками, с которыми он предупреждал, чтоб я
не был знаком.
Все они без исключения глубоко и громко сознают, что их положение гораздо ниже их достоинства, что одна нужда может их держать в этом «чернильном мире», что
если б
не бедность и
не раны, то они управляли бы корпусами армии или были бы генерал-адъютантами. Каждый прибавляет поразительный пример кого-нибудь из прежних товарищей и говорит...
— Вы едете к страшному человеку. Остерегайтесь его и удаляйтесь как можно более.
Если он вас полюбит, плохая вам рекомендация;
если же возненавидит, так уж он вас доедет, клеветой, ябедой,
не знаю чем, но доедет, ему это ни копейки
не стоит.
Это дело казалось безмерно трудным всей канцелярии; оно было просто невозможно; но на это никто
не обратил внимания, хлопотали о том, чтоб
не было выговора. Я обещал Аленицыну приготовить введение и начало, очерки таблиц с красноречивыми отметками, с иностранными словами, с цитатами и поразительными выводами —
если он разрешит мне этим тяжелым трудом заниматься дома, а
не в канцелярии. Аленицын переговорил с Тюфяевым и согласился.
Простой народ еще менее враждебен к сосланным, он вообще со стороны наказанных. Около сибирской границы слово «ссыльный» исчезает и заменяется словом «несчастный». В глазах русского народа судебный приговор
не пятнает человека. В Пермской губернии, по дороге в Тобольск, крестьяне выставляют часто квас, молоко и хлеб в маленьком окошке на случай,
если «несчастный» будет тайком пробираться из Сибири.
— В лесу есть белые березы, высокие сосны и ели, есть тоже и малая мозжуха. Бог всех их терпит и
не велит мозжухе быть сосной. Так вот и мы меж собой, как лес. Будьте вы белыми березами, мы останемся мозжухой, мы вам
не мешаем, за царя молимся, подать платим и рекрутов ставим, а святыне своей изменить
не хотим. [Подобный ответ (
если Курбановский его
не выдумал) был некогда сказан крестьянами в Германии, которых хотели обращать в католицизм. (Прим. А. И. Герцена.)]
Тогда казенная палата и министерство финансов отделили новое дело от прежнего и, найдя закон, в котором сказано, что
если попадется неудобная земля, идущая в надел, то
не вырезывать ее, а прибавлять еще половинное количество, велели дать даровским крестьянам к болоту еще полболота.