Неточные совпадения
В 1840 Белинский прочел их, они ему понравились,
и он напечатал две тетрадки в «Отечественных записках» (первую
и третью), остальная
и теперь должна валяться где-нибудь в нашем московском доме,
если не пошла на подтопки.
— Этим образом благословил меня пред своей кончиной наш родитель, поручая мне
и покойному брату Петру печься об вас
и быть вашим отцом в замену его…
если б покойный родитель наш знал ваше поведение против старшего брата…
Новое поколение не имеет этого идолопоклонства,
и если бывают случаи, что люди не хотят на волю, то это просто от лени
и из материального расчета. Это развратнее, спору нет, но ближе к концу; они, наверно,
если что-нибудь
и хотят видеть на шее господ, то не владимирскую ленту.
Взяв все в расчет, слуга обходился рублей в триста ассигнациями;
если к этому прибавить дивиденд на лекарства, лекаря
и на съестные припасы, случайно привозимые из деревни
и которые не знали, куда деть, то мы
и тогда не перейдем трехсот пятидесяти рублей.
Дома был постоянно нестерпимый жар от печей, все это должно было сделать из меня хилого
и изнеженного ребенка,
если б я не наследовал от моей матери непреодолимого здоровья.
— Я так
и думал, — заметил ему мой отец, поднося ему свою открытую табакерку, чего с русским или немецким учителем он никогда бы не сделал. — Я очень хотел бы,
если б вы могли le dégourdir un peu, [сделать его немного развязнее (фр.).] после декламации, немного бы потанцевать.
В самом деле, большей частию в это время немца при детях благодарят, дарят ему часы
и отсылают;
если он устал бродить с детьми по улицам
и получать выговоры за насморк
и пятны на платьях, то немец при детях становится просто немцем, заводит небольшую лавочку, продает прежним питомцам мундштуки из янтаря, одеколон, сигарки
и делает другого рода тайные услуги им.
Не имея возможности пересилить волю отца, я, может, сломился бы в этом существовании,
если б вскоре новая умственная деятельность
и две встречи, о которых скажу в следующей главе, не спасли меня.
Мне было около пятнадцати лет, когда мой отец пригласил священника давать мне уроки богословия, насколько это было нужно для вступления в университет. Катехизис попался мне в руки после Вольтера. Нигде религия не играет такой скромной роли в деле воспитания, как в России,
и это, разумеется, величайшее счастие. Священнику за уроки закона божия платят всегда полцены,
и даже это так, что тот же священник,
если дает тоже уроки латинского языка, то он за них берет дороже, чем за катехизис.
[Офицер,
если не ошибаюсь, граф Самойлов, вышел в отставку
и спокойно жил в Москве.
Некрасив был мой герой, такого типа
и в Ватикане не сыщешь. Я бы этот тип назвал гатчинским,
если б не видал сардинского короля.
Часто мы ходили с Ником за город, у нас были любимые места — Воробьевы горы, поля за Драгомиловской заставой. Он приходил за мной с Зонненбергом часов в шесть или семь утра
и,
если я спал, бросал в мое окно песок
и маленькие камешки. Я просыпался, улыбаясь,
и торопился выйти к нему.
Из этого не следует, чтобы худенькие плечи Карла Ивановича когда-нибудь прикрывались погоном или эполетами, — но природа так устроила немца, что
если он не доходит до неряшества
и sans-gene [бесцеремонности (фр.).] филологией или теологией, то, какой бы он ни был статский, все-таки он военный.
Улыбнитесь, пожалуй, да только кротко, добродушно, так, как улыбаются, думая о своем пятнадцатом годе. Или не лучше ли призадуматься над своим «Таков ли был я, расцветая?»
и благословить судьбу,
если у вас была юность (одной молодости недостаточно на это); благословить ее вдвое,
если у вас был тогда друг.
Невыносимая скука нашего дома росла с каждым годом.
Если б не близок был университетский курс, не новая дружба, не политическое увлечение
и не живость характера, я бежал бы или погиб.
Старый скептик
и эпикуреец Юсупов, приятель Вольтера
и Бомарше, Дидро
и Касти, был одарен действительно артистическим вкусом. Чтоб в этом убедиться, достаточно раз побывать в Архангельском, поглядеть на его галереи,
если их еще не продал вразбивку его наследник. Он пышно потухал восьмидесяти лет, окруженный мраморной, рисованной
и живой красотой. В его загородном доме беседовал с ним Пушкин, посвятивший ему чудное послание,
и рисовал Гонзага, которому Юсупов посвятил свой театр.
Я так долго возмущался против этой несправедливости, что наконец понял ее: он вперед был уверен, что всякий человек способен на все дурное
и если не делает, то или не имеет нужды, или случай не подходит; в нарушении же форм он видел личную обиду, неуважение к нему или «мещанское воспитание», которое, по его мнению, отлучало человека от всякого людского общества.
«Хотя блондинка — то, то
и то, но черноволосая женщина зато — то, то
и то…» Главная особенность Пименова состояла не в том, что он издавал когда-то книжки, никогда никем не читанные, а в том, что
если он начинал хохотать, то он не мог остановиться,
и смех у него вырастал в припадки коклюша, со взрывами
и глухими раскатами.
Он в продолжение нескольких лет постоянно через воскресенье обедал у нас,
и равно его аккуратность
и неаккуратность,
если он пропускал, сердили моего отца,
и он теснил его. А добрый Пименов все-таки ходил
и ходил пешком от Красных ворот в Старую Конюшенную до тех пор, пока умер,
и притом совсем не смешно. Одинокий, холостой старик, после долгой хворости, умирающими глазами видел, как его экономка забирала его вещи, платья, даже белье с постели, оставляя его без всякого ухода.
Отец мой показывал вид совершенного невнимания, слушая его: делал серьезную мину, когда тот был уверен, что морит со смеху,
и переспрашивал, как будто не слыхал, в чем дело,
если тот рассказывал что-нибудь поразительное.
Мудрено было бы сказать отчего,
если б главная цель, с которой он все это делал, была неизвестна; он хотел одного — лишить своих братьев наследства,
и этого он достигал вполне «привенчиванием» сына.
Если эти строки попадутся на глаза самому Химику, я попрошу его их прочесть, ложась спать в постель, когда нервы ослаблены,
и уверен, что он простит мне тогда дружескую болтовню, тем более что я храню серьезную
и добрую память о нем.
Я практически очутился на воле
и на своих ногах в ссылке;
если б меня не сослали, вероятно, тот же режим продолжался бы до двадцати пяти лет… до тридцати пяти.
— Слушайте, — сказал я, — вы можете быть уверены, что ректор начнет не с вас, а с меня; говорите то же самое с вариациями; вы же
и в самом деле ничего особенного не сделали. Не забудьте одно: за то, что вы шумели,
и за то, что лжете, — много-много вас посадят в карцер; а
если вы проболтаетесь да кого-нибудь при мне запутаете, я расскажу в аудитории,
и мы отравим вам ваше существование.
В сельском хозяйстве он находил моральными качествами хорошего петуха,
если он «охотник петь
и до кур»,
и отличительным свойством аристократического барана — «плешивые коленки».
Пока я придумывал, с чего начать, мне пришла счастливая мысль в голову;
если я
и ошибусь, заметят, может, профессора, но ни слова не скажут, другие же сами ничего не смыслят, а студенты, лишь бы я не срезался на полдороге, будут довольны, потому что я у них в фаворе.
Собирались мы по-прежнему всего чаще у Огарева. Больной отец его переехал на житье в свое пензенское именье. Он жил один в нижнем этаже их дома у Никитских ворот. Квартира его была недалека от университета,
и в нее особенно всех тянуло. В Огареве было то магнитное притяжение, которое образует первую стрелку кристаллизации во всякой массе беспорядочно встречающихся атомов,
если только они имеют между собою сродство. Брошенные куда бы то ни было, они становятся незаметно сердцем организма.
Лесовский призвал Огарева, Кетчера, Сатина, Вадима,
И. Оболенского
и прочих
и обвинил их за сношения с государственными преступниками. На замечание Огарева, что он ни к кому не писал, а что
если кто к нему писал, то за это он отвечать не может, к тому же до него никакого письма
и не доходило, Лесовский отвечал...
Я долго смеялся над этим приговором, то есть долго не понимал, что язык-то у нас тогда действительно был скверный,
и если птичий, то, наверное, птицы, состоящей при Минерве.
Но так как возраст берет свое, то большая часть французской молодежи отбывает юность артистическим периодом, то есть живет,
если нет денег, в маленьких кафе с маленькими гризетками в quartier Latin, [Латинском квартале (фр.).]
и в больших кафе с большими лоретками,
если есть деньги.
К тому же Платон Богданович принадлежал,
и по родству
и по богатству к малому числу признанных моим отцом личностей,
и мое близкое знакомство с его домом ему нравилось, Оно нравилось бы еще больше,
если б у Платона Богдановича не было сына.
С тех пор
и до моей ссылки,
если моему отцу казалось, что я выпил вина, что у меня лицо красно, он непременно говорил мне...
— Ты все дурачишься! Это не шутка, а быль моего сердца;
если так, я
и читать не стану, —
и стал читать.
— Не сердитесь, у меня нервы расстроены; я все понимаю, идите вашей дорогой, для вас нет другой, а
если б была, вы все были бы не те. Я знаю это, но не могу пересилить страха, я так много перенесла несчастий, что на новые недостает сил. Смотрите, вы ни слова не говорите Ваде об этом, он огорчится, будет меня уговаривать… вот он, — прибавила старушка, поспешно утирая слезы
и прося еще раз взглядом, чтоб я молчал.
Года за полтора перед тем познакомились мы с В., это был своего рода лев в Москве. Он воспитывался в Париже, был богат, умен, образован, остер, вольнодум, сидел в Петропавловской крепости по делу 14 декабря
и был в числе выпущенных; ссылки он не испытал, но слава оставалась при нем. Он служил
и имел большую силу у генерал-губернатора. Князь Голицын любил людей с свободным образом мыслей, особенно
если они его хорошо выражали по-французски. В русском языке князь был не силен.
Михаил Федорович Орлов был один из основателей знаменитого «Союза благоденствия»,
и если он не попал в Сибирь, то это не его вина, а его брата, пользующегося особой дружбой Николая
и который первый прискакал с своей конной гвардией на защиту Зимнего дворца 14 декабря.
— Прощайте, — прибавил он через минуту
и вышел. Унтер запер меня на ключ, заметив, что
если что нужно, то могу постучать в дверь.
Содержательница клялась, что он их неоднократно произносил
и очень громко, причем она прибавляла, что он замахнулся на нее,
и,
если б она не наклонилась, то он раскроил бы ей все лицо.
Унтер-офицер заметил, что
если я хочу поесть, то надобно послать купить что-нибудь, что казенный паек еще не назначен
и что он еще дня два не будет назначен; сверх того, как он состоит из трех или четырех копеек серебром, то хорошие арестанты предоставляют его в экономию.
К тюрьме человек приучается скоро,
если он имеет сколько-нибудь внутреннего содержания. К тишине
и совершенной воле в клетке привыкаешь быстро, — никакой заботы, никакого рассеяния.
— Я прибавлю к словам священника одно — запираться вам нельзя,
если б вы
и хотели. — Он указал на кипы бумаг, писем, портретов, с намерением разбросанных по столу. — Одно откровенное сознание может смягчить вашу участь; быть на воле или в Бобруйске, на Кавказе — это зависит от вас.
Этот анекдот, которого верность не подлежит ни малейшему сомнению, бросает большой свет на характер Николая. Как же ему не пришло в голову, что
если человек, которому он не отказывает в уважении, храбрый воин, заслуженный старец, — так упирается
и так умоляет пощадить его честь, то, стало быть, дело не совсем чисто? Меньше нельзя было сделать, как потребовать налицо Голицына
и велеть Стаалю при нем объяснить дело. Он этого не сделал, а велел нас строже содержать.
Разумеется, объяснять было нечего, я писал уклончивые
и пустые фразы в ответ. В одном месте аудитор открыл фразу: «Все конституционные хартии ни к чему не ведут, это контракты между господином
и рабами; задача не в том, чтоб рабам было лучше, но чтоб не было рабов». Когда мне пришлось объяснять эту фразу, я заметил, что я не вижу никакой обязанности защищать конституционное правительство
и что,
если б я его защищал, меня в этом обвинили бы.
В январе или феврале 1835 года я был в последний раз в комиссии. Меня призвали перечитать мои ответы, добавить,
если хочу,
и подписать. Один Шубинский был налицо. Окончив чтение, я сказал ему...
«У нас всё так, — говаривал А. А., — кто первый даст острастку, начнет кричать, тот
и одержит верх.
Если, говоря с начальником, вы ему позволите поднять голос, вы пропали: услышав себя кричащим, он сделается дикий зверь.
Если же при первом грубом слове вы закричали, он непременно испугается
и уступит, думая, что вы с характером
и что таких людей не надобно слишком дразнить».
Для какого-то непонятного контроля
и порядка он приказывал всем сосланным на житье в Пермь являться к себе в десять часов утра по субботам. Он выходил с трубкой
и с листом, поверял, все ли налицо, а
если кого не было, посылал квартального узнавать о причине, ничего почти ни с кем не говорил
и отпускал. Таким образом, я в его зале перезнакомился со всеми поляками, с которыми он предупреждал, чтоб я не был знаком.
Все они без исключения глубоко
и громко сознают, что их положение гораздо ниже их достоинства, что одна нужда может их держать в этом «чернильном мире», что
если б не бедность
и не раны, то они управляли бы корпусами армии или были бы генерал-адъютантами. Каждый прибавляет поразительный пример кого-нибудь из прежних товарищей
и говорит...
И притом заметьте, что их вел добряк офицер, которому явно было жаль детей. Ну, а
если б попался военно-политический эконом?
Он злоупотребление влияний довел донельзя; например, отправляя чиновника на следствие, разумеется
если он был интересован в деле, говорил ему: что, вероятно, откроется то-то
и то-то,
и горе было бы чиновнику,
если б открылось что-нибудь другое.
— Вы едете к страшному человеку. Остерегайтесь его
и удаляйтесь как можно более.
Если он вас полюбит, плохая вам рекомендация;
если же возненавидит, так уж он вас доедет, клеветой, ябедой, не знаю чем, но доедет, ему это ни копейки не стоит.