Неточные совпадения
Мы как-то открыли
на лестнице небольшое отверстие, падавшее прямо в его комнату, но и оно нам не помогло; видна
была верхняя часть окна и портрет Фридриха II с огромным носом, с огромной звездой и с
видом исхудалого коршуна.
Утром я бросился в небольшой флигель, служивший баней, туда снесли Толочанова; тело лежало
на столе в том
виде, как он умер: во фраке, без галстука, с раскрытой грудью; черты его
были страшно искажены и уже почернели. Это
было первое мертвое тело, которое я видел; близкий к обмороку, я вышел вон. И игрушки, и картинки, подаренные мне
на Новый год, не тешили меня; почернелый Толочанов носился перед глазами, и я слышал его «жжет — огонь!».
На его место поступил брауншвейг-вольфенбюттельский солдат (вероятно, беглый) Федор Карлович, отличавшийся каллиграфией и непомерным тупоумием. Он уже
был прежде в двух домах при детях и имел некоторый навык, то
есть придавал себе
вид гувернера, к тому же он говорил по-французски
на «ши», с обратным ударением. [Англичане говорят хуже немцев по-французски, но они только коверкают язык, немцы оподляют его. (Прим. А. И. Герцена.)]
Прошло еще пять лет, я
был далеко от Воробьевых гор, но возле меня угрюмо и печально стоял их Прометей — А. Л. Витберг. В 1842, возвратившись окончательно в Москву, я снова посетил Воробьевы горы, мы опять стояли
на месте закладки, смотрели
на тот же
вид и также вдвоем, — но не с Ником.
Гости, видя постоянно неприязненный
вид его и слушая одни жалобы
на здоровье, которое далеко не
было так дурно, редели.
Испуганная старуха, имевшая в
виду, сверх того, попросить крупки да мучки, бросалась
на квас и салат, делая
вид, что страшно
ест.
Этот военный
вид скромной Москвы
был странен и действовал
на нервы.
…Приглашения Тюфяева
на его жирные, сибирские обеды
были для меня истинным наказанием. Столовая его
была та же канцелярия, но в другой форме, менее грязной, но более пошлой, потому что она имела
вид доброй воли, а не насилия.
Витберг, обремененный огромной семьей, задавленный бедностью, не задумался ни
на минуту и предложил Р. переехать с детьми к нему,
на другой или третий день после приезда в Вятку его жены. У него Р.
была спасена, такова
была нравственная сила этого сосланного. Его непреклонной воли, его благородного
вида, его смелой речи, его презрительной улыбки боялся сам вятский Шемяка.
Подруга ее, небольшого роста, смуглая брюнетка, крепкая здоровьем, с большими черными глазами и с самобытным
видом,
была коренастая, народная красота; в ее движениях и словах видна
была большая энергия, и когда, бывало, аптекарь, существо скучное и скупое, делал не очень вежливые замечания своей жене и та их слушала с улыбкой
на губах и слезой
на реснице, Паулина краснела в лице и так взглядывала
на расходившегося фармацевта, что тот мгновенно усмирялся, делал
вид, что очень занят, и уходил в лабораторию мешать и толочь всякую дрянь для восстановления здоровья вятских чиновников.
На другой день, в обеденную пору бубенчики перестали позванивать, мы
были у подъезда Кетчера. Я велел его вызвать. Неделю тому назад, когда он меня оставил во Владимире, о моем приезде не
было даже предположения, а потому он так удивился, увидя меня, что сначала не сказал ни слова, а потом покатился со смеху, но вскоре принял озабоченный
вид и повел меня к себе. Когда мы
были в его комнате, он, тщательно запирая дверь
на ключ, спросил меня...
— Я
была долго больна и очень несчастна, — она с
видом сильной горести указала мне взглядом
на свое изношенное платье.
Тут больше замешалось, чем желание поставить
на своем в капризном споре, тут
было сознание, что я всего сильнее противудействую ее
видам, тут
была завистливая ревность и женское властолюбие.
Наконец двери отворились à deux battants, [
на обе створки (фр.).] и взошел Бенкендорф. Наружность шефа жандармов не имела в себе ничего дурного;
вид его
был довольно общий остзейским дворянам и вообще немецкой аристократии. Лицо его
было измято, устало, он имел обманчиво добрый взгляд, который часто принадлежит людям уклончивым и апатическим.
Небольшое село из каких-нибудь двадцати или двадцати пяти дворов стояло в некотором расстоянии от довольно большого господского дома. С одной стороны
был расчищенный и обнесенный решеткой полукруглый луг, с другой —
вид на запруженную речку для предполагаемой лет за пятнадцать тому назад мельницы и
на покосившуюся, ветхую деревянную церковь, которую ежегодно собирались поправить, тоже лет пятнадцать, Сенатор и мой отец, владевшие этим имением сообща.
Так как у нас не спрашивают ни у новорожденных, ни у детей, ходящих в школу, паспортов, то сын мой и не имел отдельного
вида, а
был помещен
на моем.
Он
был очень пожилых лет, болезненный, худой, с отталкивающей наружностию, с злыми и лукавыми чертами, с несколько клерикальным
видом и жесткими седыми волосами
на голове. Прежде чем я успел сказать десять слов о причине, почему я просил аудиенции у министра, он перебил меня словами...
— Неужели вы думаете, — прибавил я, — что
есть немцы, которые хотят отдать Венецию и квадрилатер? Может, еще Венецию, — вопрос этот слишком
на виду, неправда этого дела очевидна, аристократическое имя действует
на них; а вы поговорите о Триесте, который им нужен для торговли, и о Галиции или Познани, которые им нужны для того, чтоб их цивилизовать.
—
На днях это
будет на вывеске, — заметил кто-то, а Гарибальди с умоляющим
видом сказал молодому человеку, который ходил за ним...
Неточные совпадения
Но, получив посланье Тани, // Онегин живо тронут
был: // Язык девических мечтаний // В нем думы роем возмутил; // И вспомнил он Татьяны милой // И бледный цвет, и
вид унылый; // И в сладостный, безгрешный сон // Душою погрузился он. //
Быть может, чувствий пыл старинный // Им
на минуту овладел; // Но обмануть он не хотел // Доверчивость души невинной. // Теперь мы в сад перелетим, // Где встретилась Татьяна с ним.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно //
На ту, чей
вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь
на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не
был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель,
было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из
вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи
на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно
было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно
было притронуться: они обращались в пыль.
Бонапарт ты проклятый!» Потом прикрикнул
на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в
виде наказания, но чтобы показать, что
был ими доволен.
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо
было жить с другом
на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный
вид; здесь: башня
на здании.] что можно оттуда видеть даже Москву и там
пить вечером чай
на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.