Неточные совпадения
Наконец послышались в саду быстрые
тяжелые шаги, и в комнату вошел Толстых, бледный, как полотно. Его трясло как в лихорадке, а, между тем, пот градом падал с его лба. Волосы на висках
были смочены, как после дождя. Он тяжело дышал с каким-то хрипом и едва держался на ногах.
По дороге, идущей к берегу, видны
были следы ног, видимо, не убитого: сапоги
были подбиты большими гвоздями, поступь
тяжелая, так как следы
были сильно вдавлены в землю. Они шли параллельно к трупу и от трупа. Убийца, видимо, шел от половинки и снова возвратился по направлению к ней.
До Иннокентия Антиповича, находившегося в нижнем этаже дома, окна которого
были открыты, тоже долетали крики прислуги, и когда он услыхал наверху падение чего-то
тяжелого, он сразу сообразил, что это последствие рокового рассказа о ночном происшествии, который долетел до ушей Марии, и бросился наверх.
Известие о смерти Арины
было для последнего вторым
тяжелым ударом.
Вернемся, дорогой читатель, снова к тому моменту начала нашего правдивого повествования, от которого мы отвлекались к
тяжелому прошлому высокого дома, тому прошлому, которое промелькнуло в умах обоих встретившихся стариков: Иннокентия Антиповича Гладких и варнака, который
был, читатель, конечно, догадался, никто иной, как Егор Никифоров, выдержавший срок назначенной ему каторги и возвращавшийся на свое старое гнездо.
Он успел в этом настолько, что даже Иннокентий Антипович, признавший
было в нем отца Тани, вскоре начал думать, что он ошибся, что это только так показалось, и «нищий Иван», к которому все привыкли, перестал пробуждать в нем
тяжелые воспоминания.
— Увы, ты прав, надежды нет! — простонал Петр Иннокентьевич и тряхнул головой, как бы желая отогнать
тяжелую мысль. — Хорошо, не
будем об этом говорить… С моим горем я справлюсь один… Ты сделал предложение и имеешь полное право требовать ответа.
Будь так добр, вели позвать Иннокентия.
Бедный люд спал после
тяжелого дневного труда, и сладкие грезы переносили его,
быть может, в другие миры, на елки, не в пример роскошнее той, возле которой собралась аристократия сибирского города.
Был первый час дня. Иннокентий Антипович
был на прииске, а Петр Иннокентьевич, по обыкновению, ходил из угла в угол в своем кабинете и думал свою
тяжелую думу.
Они схватили веревку обеими руками и потянули. Из колодца не доносилось ни одного звука. Гладких, казалось,
был там недвижим. Он потерял сознание, что сделало его еще
тяжелее.
В высоком доме происходила не менее
тяжелая внутренняя драма. Татьяна Петровна
была грустна и, видимо, страдала. Ее всегда высоко и весело поднятая головка
была опущена долу, как увядающая роза.
— Нет, отчего? Я скажу, — просто сказала Варенька и, не дожидаясь ответа, продолжала: — да, это воспоминание, и
было тяжелое когда-то. Я любила одного человека, и эту вещь я пела ему.
После завтрака, состоявшего из горы мяса, картофеля и овощей, то
есть тяжелого обеда, все расходились: офицеры в адмиралтейство на фрегат к работам, мы, не офицеры, или занимались дома, или шли за покупками, гулять, кто в Портсмут, кто в Портси, кто в Саутси или в Госпорт — это названия четырех городов, связанных вместе и составляющих Портсмут.
Неточные совпадения
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек, так сильно стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может
быть, готов
был даже возблагодарить провиденье за этот
тяжелый <урок>, если только выпустят его и отдадут хотя часть.
Животный ли инстинкт это? или слабый крик души, заглушенной
тяжелым гнетом подлых страстей, еще пробивающийся сквозь деревенеющую кору мерзостей, еще вопиющий: «Брат, спаси!» Не
было четвертого, которому бы
тяжелей всего
была погибающая душа его брата.
Дождь, однако же, казалось, зарядил надолго. Лежавшая на дороге пыль быстро замесилась в грязь, и лошадям ежеминутно становилось
тяжелее тащить бричку. Чичиков уже начинал сильно беспокоиться, не видя так долго деревни Собакевича. По расчету его, давно бы пора
было приехать. Он высматривал по сторонам, но темнота
была такая, хоть глаз выколи.
Словом, все
было хорошо, как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду человека пройдет окончательным резцом своим природа, облегчит
тяжелые массы, уничтожит грубоощутительную правильность и нищенские прорехи, сквозь которые проглядывает нескрытый, нагой план, и даст чудную теплоту всему, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности.
Стол, кресла, стулья — все
было самого
тяжелого и беспокойного свойства, — словом, каждый предмет, каждый стул, казалось, говорил: «И я тоже Собакевич!» или: «И я тоже очень похож на Собакевича!»