Неточные совпадения
Оказалось, что у покойного Лейна
была мать, живущая в Ревеле, которая, не получая
писем от своего сына, стала прямо бомбардировать меня
письмами, в которых удивлялась молчанию сына и, не понимая такового, писала, что собирается к нему приехать.
Послушав совета надзирателя, Николай Герасимович написал смотрителю заявление, в котором просил его разрешить ему купить необходимые продукты, но получил отказ. Этот необоснованный отказ страшно взбесил заключенного, и он написал
письмо к прокурору киевского окружного суда Н. Г. Медишу, его старому знакомому, с которым он
был еще в бытность его товарищем прокурора в Туле в самых лучших отношениях.
Там достаточно телеграммы или
письма какого-нибудь полицейского комиссара, или агента парижской, берлинской или миланской полиции к префекту или управлению другой иностранной полиции, в Брюсселе, Женеве или Вене, чтобы вся эта брюссельская, женевская и венская полиция
была тотчас же поставлена на ноги по иностранному делу, как бы по своему собственному и заподозренные лица разысканы и арестованы до выяснения дела и присылки всей подробной о них переписки.
— Все для
письма я вам доставлю сейчас, — ответила надзирательница, — но должна вас предупредить, что все
письма, исключая
писем к адвокату, должны
быть распечатанными, так как их до отправки читает директриса тюрьмы. Только к адвокатам
письма не читаются… Что же касается хороших адвокатов, то я могу назвать вам их несколько: Янсен, Фрик, сенатор Робер, Стоккарт, — все это знаменитости, но кто из них лучше, трудно сказать… Я знаю только, что берут они очень дорого и говорят на суде очень красноречиво.
Так прошло все утро, и когда она позвонила, чтобы передать надзирательнице
письма,
было уже обеденное время.
Последний не заставил себя долго ждать и к вечеру того же дня, в который Савин послал ему
письмо, ответил телеграммой, что
будет в тюрьме на другой день утром.
— Позвольте мне писать Мадлен через вас, чтобы мои
письма не
были читаны в тюрьмах.
Письмо состояло всего из одной строки, но строка эта, видимо,
была полна содержания.
— На письменном столе отца нашли
письмо, написанное дрожащею рукою. В этом
письме отец объяснял причину своего страшного решения. Мы теряли все. Он надеялся, что его убийца оставит мне, по крайней мере, столько, что я никогда не
буду терпеть нужды.
Будущая графиня
была неутешна и каждый день писала
письма своей подруге, в которых просила, как только она поправится, приехать погостить к ней, так как она положительно умирает от тоски по ней.
Таким образом, если бы Ольга Ивановна пожелала бы присутствовать на свадьбе Нади Алфимовой и графа Петра Вельского, она
была бы на ней, так как нездоровье
было только предлогом вежливого
письма ее отца к дочери своего хозяина, предлогом, выставленным с разрешения самой Ольги Ивановны.
Письма графини при этом
были настойчивее и настойчивее… Она звала ее.
«Сама зовет!.. А он-то как
будет рад… Это судьба», — решила Ольга Ивановна и, переговорив с родителями, которые тоже
были тронуты последними
письмами графини Надежды Корнильевны, Уехала в Петербург.
Самой ее там не
было, но вбежавшая прежде всех Маша схватила со стола и отдала Елизавете Петровне запечатанное
письмо без адреса.
Прошло три дня, когда по почте
было получено
письмо от Любовь Аркадьевны.
В
письме дочь ничего не говорила о браке, и подписано оно
было просто: «Люба».
Молодая женщина сидела одна в кабинете Владимира Игнатьевича и писала
письмо родителям. Это
было то
письмо, после получения которого из Петербурга выехали на розыски беглецов Долинский, Селезнев и Дубянская.
Краткость объяснялась необходимостью отдавать написанные
письма на просмотр тюремного начальства, что заставляло Николая Герасимовича
быть сдержанным в проявлении своих чувств, обреченных, как ему казалось, на профанацию посторонних, чуждых и неумеющих понять их людей.
Она внутренне
была рада, что любовь его в разлуке не уменьшилась, за что она опасалась, судя по коротким и холодным последним
письмам.
Затем вскоре вернулся ко мне и объявил: «Ответа на
письмо не
будет.
— Я сегодня написал и отправил с курьерским обстоятельное и подробное
письмо Аркадию Семеновичу, — сказал Долинский. — Он получит его завтра до обеда, значит, до курьерского поезда может
быть получена телеграмма о его немедленном возвращении.
— Это ложь! У меня
есть ваши к ней
письма…
В Петербурге Елизавету Петровну ожидало роковое известие. В своей комнате, в доме Селезневых, на письменном столе она нашла
письмо Анны Александровны Сиротининой.
Письмо было коротко, очень коротко, но в нем чувствовалась такая полнота человеческого горя, что, охватив сразу все его глазами, Дубянская смертельно побледнела.
Вечером же она получила
письмо от Сергея Павловича, в котором
была вложена телеграмма из Москвы от Николая Герасимовича Савина.
—
Быть может,
письмо… — сделала догадку Дубянская.
— Оно меня так же интересует, как свое собственное. Я, прочитав
письмо Сергея Павловича, подпрыгнул от радости, что могу
быть вам чем-нибудь полезным.
Он и так, надо сказать, безропотно переносил заключение, тем более, что по распоряжению прокурорского надзора, вследствие ходатайства судебного следователя, ему
было разрешено чтение и
письмо; теперь же убеждение, что самые дорогие для него лица не считают его виновным, еще более успокоительно подействовало на его нервы.
— Потому-то я так долго и не
была у тебя… Я ничего не знала, не читала в хлопотах и газет… По приезде я получила
письмо от твоей мамы, а ее рассказ поразил меня, как громом… Я прямо от нее бросилась к Сергею Павловичу.
Авторитет этот
был далеко не силен, а строгость вбила «дурь» только еще глубже, а не выбила наружу. Настойчивость и поспешность со стороны Усовой повела лишь к тому, что Вера Семеновна на одно из
писем Савина, предлагавшего бежать к нему, ответила согласием отдаться под его покровительство.
Это
было одно из
писем Веры Усовой, в котором неопытная девушка доверчиво и восторженно отвечала на признание в любви Савина.
Так
было и с Николаем Герасимовичем, писать
письмо о разрыве когда-то безумно любимой им женщине
было именно этою тяжелою обязанностью.
Через неделю после того, как он проводил ее на Николаевский вокзал, на его имя
было получено заказное
письмо с русским адресом, написанное писарскою рукою.
В
письмо вложен
был перевод на государственный банк в пятнадцать тысяч рублей на его имя.
«Возврат к прошлому, — между прочим говорилось в
письме, — невозможен, так как если воспоминание об моей артистической деятельности в Петербурге, которую я предприняла исключительно для тебя, вызывало в тебе сомнения, омрачившие последние дни нашей жизни, а между тем я
была относительно тебя чиста и безупречна, то о настоящем времени я в будущем уже не
буду иметь право сказать этого».
Николай Герасимович дрожащей рукой распечатал его. В
письме было лишь несколько строк...
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим
письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных
письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Он оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой то грустной, то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят //
Письмо: князь N покорно просит // Его на вечер. «Боже! к ней!.. // О,
буду,
буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним? в каком он странном сне! // Что шевельнулось в глубине // Души холодной и ленивой? // Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит //
Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас
была // Так равнодушна, так смела?
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна в тишине лесов // Одна с опасной книгой бродит, // Она в ней ищет и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает и, себе присвоя // Чужой восторг, чужую грусть, // В забвенье шепчет наизусть //
Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни
был он, // Уж верно
был не Грандисон.