Неточные совпадения
Конечно, не обезьянничай мы
перед Западом, не перенимай всего западно-европейского, наверное, мы даже бы не придумали своим умом, и
это, несомненно, к нашей чести, такого милого современного инквизиционного заведения, как одиночная тюрьма.
Перед ним одна за другой проходили картины его детства, юности — прошедшей в том самом Петербурге, которого он даже и не видел теперь, но чувствовал за
этими стенами своей тюрьмы — заграничной жизни, привольной и сладкой жизни, перемены ощущений, подчас невзгод, но в общем надежд и мечтаний.
Все
это было занесено в толстую книгу, после чего, позвонив, служащий
передал Николая Герасимовича вошедшему тюремному служителю, с которым последний и пошел во внутрь тюрьмы.
Между прочими разъяснениями, он
передал ему, что если он желает довольствоваться на собственный счет, то может
это сделать и даже получить более комфортабельно меблированную комнату, так называемую «pistole», с платою по десяти сантимов в день, то есть три франка в месяц.
Газеты снова заговорили о Савине и Мадлен де Межен, и они стали готовиться к
этому новому бенефису: Николай Герасимович к более убедительной защите
перед палатой, Мадлен де Межен к тому, чтобы удивить брюссельскую публику своим туалетом.
Перед ним предстала та ужасная картина разочарования жизнью, которая впервые зародила в нем мысль покончить с собою, оставить
этот мир материальных забот и треволнений.
— Он велел
передать вам
это в собственные руки и сказал, что будет ждать ответа.
— Дорогая Ольга Ивановна, — сказал он, обращаясь к молодой девушке, — уважение, которое я к вам питаю, так же велико, как и преклонение
перед вашей красотой, а потому позвольте мне, жениху вашей подруги, быть вашим защитником от наглости
этих господ. Не ревность, а негодование заставило меня измениться в лице.
— Но
это в сторону… В контору я
передала из процентов с ваших денег шестьсот рублей, так что вы можете здесь обставить себя с возможным для тюрьмы комфортом.
— В день похорон неожиданно вернулся из Петербурга отец. Должно быть, он был потрясен глубоко. Он опустился
перед гробом на колени и со слезами целовал холодную руку покойницы. С
этой минуты мы не разлучались. Казалось, он хотел вознаградить меня за все зло, которое сделал моей матери.
Какие широкие, и научные, и жизненные, горизонты открывались
перед ним! Положение, известность, обширная практика, уважение, почет — все
это являлось равным миллиону, обладательницей которого была Надежда Корнильевна Алфимова, и который не радовал, а скорее смущал любящее сердце идеалиста Федора Осиповича.
— Дурак! — возразил Григорий Александрович. — Разве ты меня не знаешь. Или ты думаешь, что я, зная, что ты ради своего спасения можешь стать убийцей, буду ждать от тебя пощады? Я осторожнее тебя. Все, что я рассказал тебе, я написал, запечатал в конверт и
передал верному человеку. В случае, если я умру насильственною смертью,
этот конверт будет передан в руки правосудия, если же своею — будет уничтожен.
Аркадий Семенович, Екатерина Николаевна и Сергей Аркадьевич вместе с Елизаветой Петровной Дубянской составляли именно
эту тесно прижавшуюся друг к другу группу лиц
перед надвигающейся чувствуемой в воздухе, висящей над головами грозой.
Такой или почти такой разговор произошел и в описываемый нами день —
это было в одно из воскресений конца июля — когда Елизавета Петровна Дубянская собралась на дачу к Сиротининым и зашла к Любовь Аркадьевне предложить ей прокатиться
перед поездкой.
— Я посоветовал бы вам не вмешиваться в
это дело самим. Лучше всего
передать его хорошему человеку сыскной полиции. Через час вы будете знать, в чем дело… Мы сейчас
это устроим, идем, Иван Корнильевич!
Перед ними не разбирается дело по существу, а только выясняются причины задержания обвиняемого, вескость улик и положение его в обществе, что главным образом и руководит присяжными при принятии
этой или другой меры пресечения обвиняемому способов уклоняться от суда и следствия.
—
Это уж, барин-батюшка, как
перед Истинным, не могу знать…
— Нет, Петя,
эти слезы не горькие…
Эти слезы светлые,
перед новой жизнью, которая должна настать для нас… Теперь не ради одной меня ты должен отказаться от своих…
— Что
это значит, что
это значит? — спрашивала графиня взволнованным голосом,
передавая письмо подошедшему мужу.
— Ну, уж касательно меня
это, совсем напротив, — весь сияя от счастья, произнес Яков, все стоя
перед Иришей в передней и любуясь ее стройной фигуркой, одетой по-модному.
Шарабан в
это время остановился у подъезда и
перед Владимиром Игнатьевичем совершенно неожиданно для него предстал Сергей Павлович Долинский.
Сразу высказанное Елизаветой Петровной мнение, что Дмитрий Павлович Сиротинин — жертва несчастья, интриг негодяев, и что в скором времени все
это обнаружится, и его честное имя явится
перед обществом в еще большем блеске, окруженным ореолом мученичества, конечно, приятно подействовало на сердце любящей матери, но, как мы знаем, не тотчас же оказало свое действие.
Старушка невольно не могла отвести глаза от
этого лица и как-то машинально опустилась на колени
перед образом и забылась в теплой молитве.
Николай Герасимович
передал Елизавете Петровне совет Долинского поехать завтра завтракать к Кюба, где он может встретить всю
эту компанию.
И
перед стариком Алфимовым пронеслись картины прошлого, он вспомнил «крашеную куклу» — Аркадия Александровича Колесина, Мардарьева, его жену, разорванный вексель и нажитые на
этом векселе и на хлопотах о высылке Савина из Петербурга деньги.
—
Этого признания, надеюсь, достаточно для освобождения из-под стражи неповинно осужденного мною человека,
перед которым я всю жизнь останусь в долгу? — спросил Корнилий Потапович.
— Он говорит, что
это, вероятно, для заключения следствия, после чего
передадут дело в суд для составления обвинительного акта, и всему конец.
Елизавета Петровна сидела молча и глядела то на Корнилия Потаповича, то на лежавший
перед ней чек,
эту маленькую бумажку, на самом деле заключавшую в себе целый капитал.
— Ну, тогда, конечно, проку из него не будет, — согласилась Анна Александровна. — По-человечески его жалеть действительно надо, но нам-то он, ох, какое зло сделал, ты только сообрази, легко ли было Мите вынести весь
этот позор, легко ли было сидеть в тюрьме неповинному… Он
перед нами-то спокойным прикидывался, а вчера я посмотрела, у него на висках-то седина…
Это в тридцать лет-то… Не сладки
эти дни-то ему показались, а все из-за кого…
Задумчиво смотрел на
эти лежавшие
перед ним бумаги Дмитрий Павлович Сиротинин, и, казалось, в бездушных цифрах, выведенных старинным, но твердым почерком полуграмотного богача, читалась ему повесть двух русских семей, семьи Алфимовских, отпрыск которой сделалась госпожей Дубянской, и семьи Алфимовых, странной сводной семьи, историю которой знал понаслышке Дмитрий Павлович.
Раскрытая книга, в которую надо было вносить цифры расхода, лежала
перед ним, а он медлил, казалось с благоговением, приступить к
этому, в сущности, обыденному для него акту.
Несмотря на то, что
перед ним в радужных красках развертывалась перспектива обладания «неземным созданием»,
этой девушкой-ребенком, далекой от греха страсти, — последняя, впрочем, он был убежден, таилась в глубине ее нетронутого сердца, — разлука с Мадлен и ее последние слова: «Adieu, Nicolas», — как-то странно, казалось ему, прозвучавшие, оставили невольную горечь в его сердце.
Ее образ, блестящий, обаятельный, предстал
перед ним. Она, как живая, сидела
перед ним здесь, на
этом самом кресле, около которого валялся
этот обрывок ленты, но не та Мадлен, какой она была за последнее время, а та, которую он помнит в Париже, и от одного присутствия которой у него кружилась голова, мутилось в глазах.
Перед ним снова начали проноситься картины прошлого, связанные именно с
этим отделением «Европейской гостиницы».
Через минуту
это недоразумение разрешилось.
Перед ним стоял бледный, с блуждающим взором воспаленных, заплаканных глаз молодой Алфимов.
Он не сознался бы в
этом самому себе, но ему была завидна
эта перспектива тихого счастья, развертывавшегося
перед Сиротиниными; его, Савина, горизонт между тем заволакивался грозными тучами.
Ей казалось, что
этим она успокаивает свою совесть, возмущенную ложной клятвой, данной
перед алтарем по принуждению ее названного отца.
На
этот раз их не освободили, и они 26 августа (7 сентября) 1889 года предстали
перед судом Берлинского ландгерихта.
Неточные совпадения
Он так привык теряться в
этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И
перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И
эта смесь чинов и лет. // Но
это кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим. // Мелькают лица
перед ним, // Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь // В его лице? Зачем он здесь? // Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?.. Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?
Но вот уж близко.
Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва… как много в
этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
В военное время человек
этот наделал бы чудес: его бы послать куда-нибудь пробраться сквозь непроходимые, опасные места, украсть
перед носом у самого неприятеля пушку, —
это его бы дело.
Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и всю родню его, и
перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в
это время на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.