Неточные совпадения
— Справедливости!.. Может быть… Справедливость — хорошее слово. Но ее окажут вам
другие.
Я на это не уполномочен.
Я должен поступить с вами, как
мне поручено из Петербурга и пока принужден отправить вас в тюрьму.
— Здесь, в Одессе,
я, никого не знаю, но в
других местах, конечно, найдется масса лиц, знающих
меня.
— В некоторых, не скрою, вас порядочно-таки продернули, но зато в
других восхваляли и жалели, что вам не дали достигнуть задуманного. Немного еще, и вы были бы болгарским князем. Жаль, что сорвалось! Да вот у
меня есть «Новороссийский телеграф», в котором говорится о вас.
Будучи в крайне стеснительных денежных обстоятельствах, и, не видя
другого исхода,
я решился жениться на ней, конечно, только для того, чтобы получить ее приданое.
Если
меня разыскивали мои многочисленные жены, а по их жалобам и судебные власти, то они искали разных Лейна, Рембелинского, Врасского и
других, под чьими именами
я прежде жил и был женат.
Следствие длилось около года, после того
меня осудили к лишению всех особенных лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и к ссылке на житие в Иркутскую губернию, а потом повезли судить по
другим городам, где
мною совершены были остальные преступления.
Для очной ставки с этим-то жидом
меня и возили в Одессу — он там содержится в тюрьме за
другие совершенные им проделки.
— Впрочем, все это пустяки, — продолжал он, — и ты можешь успокоиться,
меня, вероятно, подержат несколько дней, твои показания будут в мою пользу, против
меня не будет никаких
других доказательств, и они принуждены будут
меня выпустить. Во всяком случае, умоляю тебя, не падай духом, возьми хорошего адвоката, чтобы он руководил тобой в моем деле.
Взял
я это имя и документы на жительство от моего школьного товарища и
друга русского гвардейского офицера Савина.
Но этим самым
я отдавался добровольно в руки французского правосудия, не только по этому нарушению военного закона, но также и по
другим преступлениям, вытекающим из моего проживательства под чужим именем, как, например, подписи разных актов и долговых обязательств, что могло быть легко подведено под преступление «подлога» и, кроме того, изменить данной моему отцу клятве.
— Слишком холоден? Это, пожалуй, еще хуже, чем слишком стар, — распространялась ее превосходительство. —
Мне знакомо и то, и
другое.
— О, мой дорогой
друг, ты снова даешь
мне надежду. Так
я могу на тебя положиться?
— Смахивает на то, что ты боишься
меня, Станислав. Это ты напрасно.
Я твой
друг, да и самому
мне не расчет отдать тебя в судейские лапы.
— Да что
я, дурак, что ли? Это чтобы
я сказал и России, и тебе: «Счастливо оставаться», а сам поехал бы бродить вдали от Родины. Нет, старый дружище, этому не бывать!
Я останусь здесь и буду жить честно, то есть возложу на тебя приятную обязанность содержать
меня. Не заставишь же ты старого
друга голодать.
— Да
я с радостью… Только уезжай пока отсюда в какой-нибудь
другой город.
— Разумеется. Ведь она защитит
меня от неприятных столкновений с полицией. Ведь
друга высокочтимого графа Сигизмунда Владиславовича Стоцкого — и, как
я надеюсь, впоследствии и графа Вельского, и всех этих господчиков твоих приятелей в высшем петербургском обществе — никто не осмелится даже заподозрить в чем бы то ни было.
— Да, но раз
я был тут — моей обязанностью было помешать вам и спасти деньги
друзей.
Я этого не сделал. А потому прошу вас завтра утром прислать
мне мою долю.
— Мой отец — да, но моя мать… Вы знаете, она урожденная княжна и ни за что не хочет, чтобы
я вышла не за титулованного жениха. Вы
друг моего детства,
я вам расскажу все.
— Благодарю вас, дорогой
друг, вы снова вернули
мне мужество. Не правда ли, вы не оставите
меня, когда все
другие будут настаивать на моей погибели…
— Вас что-то гнетет, милый
друг, скажите. Вы знаете, что
я не только духовник, но и
друг ваш.
—
Я не ребенок, батюшка… Живя у матери,
я видела таких, как он, готовых за тысячу рублей подписать вексель на десять тысяч… Наконец,
я люблю
другого!
— Кроме того,
я держу в руках обоих отцов: одного надеждой на обладание Ольгой Хлебниковой, а
другого возможностью брака с Селезневой…
— Эта свадьба необходима по многим причинам. Во-первых, слово, которое
я дал молодому графу; во-вторых, страстное желание твоего будущего свекра графа Вельского и, в-третьих,
я сам имею намерение жениться и нуждаюсь в содействии графа Петра Васильевича и его
друзей. Этих причин, конечно, достаточно, чтобы мое решение было приведено в исполнение. Кроме того, тут есть еще кое-что, о чем
я тебе не могу сообщить. Одним словом,
я сказал тебе мое неизменное решение…
—
Я умоляла его об этом, но все напрасно! Между его
друзьями был один человек, который имел на него громадное влияние. Его фамилия была Алферов. Его познакомил с отцом, кажется, граф Стоцкий. Он старался так обойти отца, что тот был совершенно в его власти. С первой же встречи
я возненавидела этого человека, хотя он очень старался сблизиться со
мной.
— Ничего подобного, Люси! Не сердись.
Я думал совсем о
другом, и в моих мыслях не было ожидаемой девушки.
— Ну, так в
другой раз… Теперь
я не расположен слушать… И куда это запропастилась наша чаровница?..
— Ну, пошло, поехало! Разумеется, люблю! Только мы поговорим о нашей любви в
другой раз.
Я только пойду посмотрю, где она… А вы поболтайте пока с
другими,
я против этого ничего не имею.
—
Я боюсь, что она не радуется близости своей свадьбы, как радуются
другие невесты, — сказал он. —
Я никак не могу отделаться от мысли, что она
меня не любит.
Напрасно старались
друзья пробудить во
мне чувства, и только тогда, когда
я увидел Надю,
я ощутил то духовное удовлетворение, тот внешний покой, которого
я искал так долго и так напрасно.
— Очень многим! Всем! С той минуты, как
я вас увидел,
меня охватило чувство, которого
я не испытывал никогда. Даже образ Нади отошел от
меня на второй план и утонул в сиянии вашей чистоты! Если она не хочет спасти
меня, сделайте это вы. Для вас это возможно. Полюбить
меня вы не можете, так будьте
мне хоть
другом.
Сердце молодой девушки порывисто билось. «Да,
я буду его
другом, — думала она. — Надя не полюбит его и мира душевного ему не даст… Так сделаю это
я…» Граф Петр Васильевич взял ее между тем за руки. Кровь бросилась ей в голову.
— Изволь, дальше, чтобы не томить тебя,
я сделаю скачек и перейду прямо ко времени нашего бегства. Наша фабрика процветала под Петербургом, как ты знаешь, не долго… Благодаря неосторожности одного из сообщников, все было открыто…
Я должен был бежать, а также и ты, мой
друг.
— Молодой человек не явился ни в тот день, ни после. На
другой день, когда его ожидали,
я прочитал в газетах, что в Сокольничьей роще, недалеко от роскошной дачи Подгурского, нашли убитым разыскиваемого петербургской полицией преступника Станислава Ядзовского…
Я пошел посмотреть на труп моего
друга Пальто, сюртук, бумаги — все было твое, кроме лица.
Я ничего не сказал, решив, что для тебя же лучше, если тебя сочтут умершим. Каким образом очутилось твое платье и бумаги на убитом?
— То и
другое было у
меня украдено.
— Это мой старый
друг,
я с ним сошелся еще в Варшаве, затем он уехал в Англию, но там в бытность мою
я не мог его разыскать. Его звали…
— На бирже,
друг, на бирже… Десять тысяч рублей… Сегодня они
мне пригодятся у Инкова.
—
Я всегда останусь твоим
другом. Но эти постоянные наущения против
меня…
— Благодарю, благодарю тебя, мой
друг! — с чувством пожал Сигизмунд Владиславович руку графа Петра Васильевича, — А теперь скажу, зачем
я к тебе приехал…
Я тоже собираюсь к князю Инкову, вчера получил приглашение и, знаешь, быть между этими людьми и…
— Ты, кажется, воображаешь, что этот дом населен злыми духами? — проговорил граф Петр Васильеывич, хмурясь. —
Я знаю, что
друзей моих ты ненавидишь, но прошу не проявлять этого хоть им в глаза.
— Прошу тебя не оскорблять моих
друзей,
я их знал раньше и лучше, чем ты…
— Горе тому, кто осмелится оскорбить тебя, Надя, но и тебя
я прошу не оскорблять моих
друзей…
Я приказываю, чтобы графа Сигизмунда принимали в этом доме всегда — здесь
я или нет… Больше
мне нечего сказать тебе, — сказал граф и вышел.
— Двадцать тысяч рублей! — прошептал он. — Да где же
я их возьму! Проклятая игра! О, с какой радостью отказался бы
я от нее. Но ведь
мне необходимо добыть денег… а
другого способа нет… Отец… Но как сказать ему о таком проигрыше… Он ни за что не выдаст
мне даже моих денег… или же предложит выделиться и идти от него, куда
я хочу, с проклятием матери за спиною… Он неумолим… Тронуть капитал для него хуже смерти… А
я дал клятву матушке… Хотел выручить граф Сигизмунд, но и он что-то не появляется… Как тут быть?..
— Значит, они видятся в
другом месте…
Я заметила несколько взглядов, которыми они обменялись… Они
мне открыли глаза.
— Поверьте, граф, что все уладится между ними, и в конце концов они будут любить
друг друга и жить счастливо.
Я, по крайней мере, приложу все силы мои для этого и употреблю все свое влияние на Надю.
— Ничегошеньки им об этом не говорили… Кабы знали они, и
я бы знала… — с некоторой гордостью сказала Наташа. — Да и не скажут. Не любит вас молодой граф-то, просто ненавидит, можно сказать, да и натравливает его на вас тут
другой, черномазый.
— Но разве
я не могу быть вашим
другом? Разве вы в
друге не нуждаетесь?
—
Я молю Бога, чтобы он исцелил душу моего мужа и тогда мы станем
друзьями.
Будет время, когда вы будете сильно нуждаться в бескорыстно преданном
друге, и таким
другом буду для вас
я.
— Позвольте
мне остаться еще несколько минут, и
я скажу вам вещи, которые докажут вам, что
я и до этого старался быть полезен, если не вам самим, то вашим
друзьям. Вы ищете Любовь Аркадьевну Селезневу?
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь
я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду
я зевать // И о былом воспоминать?
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Мне памятно
другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу
я счастливое стремя… // И ножку чувствую в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) //
Меня пленяло: за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал
я. Помните ль,
друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые
друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. // Люблю ее, мой
друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.