Неточные совпадения
Даже обыкновенная арестантская пища была более, чем порядочная, в особенности,
если принять во внимание, что от казны отпускалось всего по шести копеек на человека, но положение Николая Герасимовича постарались улучшить отпуском ему лазаретной пищи и покупкой ему из каких-то пожертвований, имеющихся в распоряжении тюремного начальства, чаю, сахару и
даже табаку.
— Конечно, это, наверное, сыщик и визит его не предвещает ничего хорошего… Нет, моя милая, надо принять безотлагательно меры предосторожности и, по моему мнению, самое лучшее будет,
если мы сегодня или завтра уедем из Брюсселя и
даже из Бельгии.
— Странно-то, странно, — заметила Мадлен, — но я все же думаю, что ты преувеличиваешь опасность…
Если даже это был полицейский сыщик, то нет основания после первого же его визита бежать без оглядки.
Между прочими разъяснениями, он передал ему, что
если он желает довольствоваться на собственный счет, то может это сделать и
даже получить более комфортабельно меблированную комнату, так называемую «pistole», с платою по десяти сантимов в день, то есть три франка в месяц.
Вообще заявил, что все уладит и
даже устроит отказ бельгийского правительства на требование выдачи Савина России,
если бы таковое требование поступило со стороны русских властей.
— Я сделал бы вам эту любезность,
если бы вы своим поведением не доказали бы мне воочию отсутствия в вас не только королевской, но
даже благородной крови… — хладнокровно заметил господин Станлей.
— Очень многим! Всем! С той минуты, как я вас увидел, меня охватило чувство, которого я не испытывал никогда.
Даже образ Нади отошел от меня на второй план и утонул в сиянии вашей чистоты!
Если она не хочет спасти меня, сделайте это вы. Для вас это возможно. Полюбить меня вы не можете, так будьте мне хоть другом.
—
Если вам угодно… Только посмотрим, кому из нас он больше поверит… Кроме того, графиня, предупреждаю вас, будет время — и оно уже недалеко — что я потребую от вас того, о чем прошу сегодня, как милости. Ваш муж проиграл все свое состояние… Ваше богатство и
даже богатство вашего отца не покроют его долгов…
Добрая и честная по натуре, она не испортилась баловством отца и матери, не сделалась ни своевольной, ни капризной, но живя одна, почти без подруг,
если не считать единственную Надю Алфимову, девушку без всякого характера, мягкую, как воск, «святую», как прозвали ее в институте, выработала в себе силу воли и характер, и подчинить ее чужой воле,
если эта последняя не была основана на разумных и ей понятных причинах, было трудно
даже для отца и матери.
«Как мама обрадуется, узнав, что дачка наша… Вот глупое сердце, как оно прыгает от радости
даже теперь… Мама, дорогая, славная мама… О чьей же мне радости заботиться,
если не о твоей…»
«А тот, милый, желанный, несчастный! Теперь я обязана отнять у него
даже тот невинный залог — медальон… Как он настрадается… О… Петя,
если бы ты только знал, какую жертву мы приносим».
«Милая, бедная мама! Какой удар вынесла ты, прочтя письмо. Но ты, дорогая, ты одна, я глубоко уверен в этом, не поверишь, что твой сын бесчестный человек. Не поверила бы ты,
если бы я сам
даже признался в преступлении… Но тем более тяжело твое несчастье. Видеть невинного сына, заклейменного обществом страшным именем вора, тяжелее во сто крат, чем знать, что заблудшее дитя несет заслуженное наказание».
Анна Александровна знала Ивана Корнильевича и не могла допустить мысли, что этот почти мальчик,
если не по летам, то по виду, вежливый, предупредительный, мог быть не только вором, но
даже убийцей человека, который к нему относился с такою сердечностью.
— Он хорош с Гемпелем и Нееловым, то есть знает их кружок, быть может, я
даже почти уверен, не участвуя в их проделках, а потому с ним они не будут стесняться, и
если он захочет, то может раскрыть все это дело.
— И нет тут никаких «но»…
Если же вы будете молчать до поры до времени, я
даже не прошу молчания навсегда, то… Вот что, я не так прост, как выгляжу. Я следил за выражением вашего лица, когда говорили о деле этого кассира Сиротинина, и понял, что, несмотря на то, что вы небрежно уронили: «Читал что-то в газетах», — вы интересуетесь этим делом. Отвечайте же прямо, правда?
— Лиза, — вдруг сделавшись необычайно серьезным, сказал Дмитрий Павлович, —
если у тебя такая мысль, на которую намекнул мне следователь, то оставь эту мысль… Это невозможно
даже допустить…
«Я напишу ей, — с наболевшею злобою подумал он, — что
если она берет плату за настоящее, то что же мешает ей взять эту плату и за прошлое… Пятнадцать тысяч хороша плата
даже для „артистки“».
— А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; [Доктринерство — узкая, упрямая защита какого-либо учения (доктрины),
даже если наука и жизнь противоречат ему.] мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
Неточные совпадения
Что ж,
если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль
даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что
если он уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой
даже не стоит и говорить.
— Что ж могу я сделать? Я должен воевать с законом. Положим,
если бы я
даже и решился на это, но ведь князь справедлив, — он ни за что не отступит.
Если бы
даже пришлось вести дело с дураками круглыми, он бы и тут не вдруг начал.
Если его спросить прямо о чем-нибудь, он никогда не вспомнит, не приберет всего в голову и
даже просто ответит, что не знает, а
если спросить о чем другом, тут-то он и приплетет его, и расскажет с такими подробностями, которых и знать не захочешь.