Неточные совпадения
— Странно-то, странно, — заметила Мадлен, — но я все же думаю, что
ты преувеличиваешь опасность… Если даже это
был полицейский сыщик, то нет основания после первого же его визита бежать без оглядки.
— Отчего же и не дожидаться… По-моему, всего благоразумнее показаться равнодушными к этому визиту и спокойствием стараться отвлечь всякие подозрения полиции. Поверь мне, если бы
ты был узнан и о выдаче твоей
было бы формальное требование из России, полиция не стала бы церемониться и арестовала бы
тебя без всяких предварительных засылов своих агентов.
— Голубчик, Мадлен, — спеша шепотом говорил он, — себя
ты должна назвать своим настоящим именем, а не моей женой, как это
было до сих пор. Про меня же — что я не Савин, а, действительно, маркиз Сансак де Траверсе.
— Впрочем, все это пустяки, — продолжал он, — и
ты можешь успокоиться, меня, вероятно, подержат несколько дней, твои показания
будут в мою пользу, против меня не
будет никаких других доказательств, и они принуждены
будут меня выпустить. Во всяком случае, умоляю
тебя, не падай духом, возьми хорошего адвоката, чтобы он руководил
тобой в моем деле.
— Это я, я погубила
тебя! Это я уговорила
тебя не торопиться с отъездом в Англию. Я теперь вижу, что
ты был прав. Надо
было уехать без оглядки и не оставаться ни минуты в Брюсселе, после подозрительного визита этого статистика… — с рыданием говорила она.
— Попытаюсь. Но, может
быть,
ты сегодня выиграешь; я сейчас устрою игру. Если
ты вернешь проигрыш, то
тебе не надо нового кредита, а если проиграешь, ну, тогда, я помогу
тебе устроиться со свадебным подарком.
— Может
быть, мы скоро ее увидим здесь? Остальное устроится само собою.
Будь нежен с Катей, это
тебя рассеет… Иди к ней в будуар… Там уже, без сомнения, подан чай… Барон уже исчез давно со своей Муськой, следуй его примеру. Как только явится князь Асланбеков, я устрою игру и дам
тебе знать.
— Попробую, только
ты не должен претендовать, если я не
буду счастливее
тебя.
—
Ты дурочка, — говорила последняя, — если старик и
был слишком любезен, ну так что же? Он богат, а твоя мать в нужде. Пойдем назад и не ребячься.
— Да что я, дурак, что ли? Это чтобы я сказал и России, и
тебе: «Счастливо оставаться», а сам поехал бы бродить вдали от Родины. Нет, старый дружище, этому не бывать! Я останусь здесь и
буду жить честно, то
есть возложу на
тебя приятную обязанность содержать меня. Не заставишь же
ты старого друга голодать.
— Так
будь же благоразумен, Станислав! — продолжал тот. —
Тебе предстоит доставить мне все необходимое для жизни, приятной и спокойной. Там, вдали, я так истосковался о таком любящем сердце, как твое, что раз добравшись до него, я уже его не выпущу! А я хочу
быть богатым и жить приятно.
Ты у меня в руках и должен за это платить!..
— Да,
ты… Завтра
ты мне приготовишь пять тысяч рублей на первое обзаведение… Я
буду у
тебя в час дня…
— Если у
тебя нет налицо,
ты займешь… Завтра, в час дня, они должны
быть в моем бумажнике, а не то…
— Откуда
ты… Разве
ты не читал сегодняшних французских газет? Он снова уже судится в Брюсселе… Да и ранее
было известно, что он задержан в этом городе.
«Бедная Люба, — продолжал он размышлять, —
ты будешь самая несчастная женщина, если полюбишь его! Лучше уж пойти за старого графа».
— Трудновато, теперь за ним
будет глаз да глаз… Да я не понимаю, с чего ему бегать?.. Ведь
ты же говорил, Леля, что здешние его дела окончатся пустяками, что его должны оправдать? — заметила Ястребова.
— Должно
быть, это у
тебя от чудных вин твоего тестюшки!
—
Ты, может
быть, и прав. Это удивительно. Но каждый раз, как я ее вижу, я чувствую нечто, чего не чувствовал уже давно. Я сам не могу дать себе отчет в этом чувстве, но думаю, что это любовь.
— Шутки… Теперь давай спать… Завтра предстоит,
ты знаешь, пикник с дамами… Мы, может
быть, увидим и твою красавицу.
—
Будь спокойна, дитя мое. Оставайся только набожной и доброю, какова и теперь, и Господь не оставит
тебя. Избегай греха, избегай соблазна; обещай мне, что
ты никогда не забудешь, какой страх испытывают твои родители, отправляя
тебя.
— Мама, — проговорила она, и голос ее звучал глубокой задушевностью, — утром моя первая мысль
будет о
тебе, а вечером, засыпая, я стану думать о
тебе же. Память о
тебе станет охранять меня от всего дурного.
— Нет, моя девочка, так нужно! А мы и издалека
будем любить
тебя по-прежнему и станем молиться за
тебя. Молись почаще и
ты, чтобы Господь избавил
тебя от соблазнов и испытаний, а если испытания когда-нибудь настанут, то чтобы Он даровал
тебе силу устоять против греха.
— Дочь моя, — начал он после минутного молчания, которое
было настоящей пыткой для молодой девушки, — постарайся выбросить из головы все свои институтские бредни,
тебе представляется прекрасная партия, дело уже решенное, твое замужество не терпит отлагательства… Я должен сообщить
тебе, что свадьба состоится в октябре…
— Эта свадьба необходима по многим причинам. Во-первых, слово, которое я дал молодому графу; во-вторых, страстное желание твоего будущего свекра графа Вельского и, в-третьих, я сам имею намерение жениться и нуждаюсь в содействии графа Петра Васильевича и его друзей. Этих причин, конечно, достаточно, чтобы мое решение
было приведено в исполнение. Кроме того, тут
есть еще кое-что, о чем я
тебе не могу сообщить. Одним словом, я сказал
тебе мое неизменное решение…
Может
быть, он сжалится над
тобой».
— Да оно и лучше, милая Дуня, что она не слишком много выходит. Совсем другой разговор, если бы
ты была здорова и могла выходить вместе с ней.
— Конечно, она приезжала к Оле, чтобы передать ей два билета в театр, но ведь я ее тетка, а
ты мне муж, и она живет у нас. Жаль, что у Оли не
было туалета, чтобы поехать с нею в театр.
— А я
был очень рад этому… Мне
было бы очень неудобно сидеть в первых рядах… Могло случиться, что мой директор сидел бы сзади меня. Нет, Дуня, лучше не в свои сани не садиться! Когда
ты поправишься, я охотно возьму вас обеих в театр.
—
Будь по-твоему… Дай Бог, чтобы не я, а
ты оказалась права.
— Но, может
быть,
ты выиграешь сегодня?
—
Есть еще причины, но я
тебе их не могу сказать… — сказал Алфимов во время беседы со своей дочерью в Отрадном.
— Что с
тобой, моя дорогая? — продолжал он. — Я с некоторых пор замечаю, что
ты что-то скрываешь.
Будь откровенна, дитя мое, я люблю
тебя и всегда рад
тебе помочь.
— Поверь, что там, где нас никто не увидит и где
ты будешь в безопасности, под моей защитой.
Ты не веришь мне? Тогда вернись домой, я сам провожу
тебя и прощусь… навсегда.
— О, милая моя, наивная девочка. Их проклятие не продолжится долго. Через месяц, не более, я устрою все, мы с
тобой бежим и обвенчаемся под Петербургом. Когда все
будет кончено, поверь мне, они простят нас и благословят. Мы
будем счастливы. Поедем.
— Так-то
ты любишь меня.
Ты не хочешь воспользоваться удобным случаем провести со мной наедине какой-нибудь час. С завтрашнего дня
ты будешь вечно конвоируема компаньонкой, которая не
будет обладать добрым сердцем Маши. Если не хочешь, то иди домой и, повторяю, прощай навсегда.
— Я и не скрываю моих прежних похождений, но клянусь
тебе,
ты одна заставила меня понять, что в любви
есть что-то высшее, святое!..
Ты должна
быть моею, хотя бы все силы небесные и адские восстали против меня.
— Скажи, что
ты «моя»… Докажи мне это… У меня
будет все готово к побегу и к венцу через несколько дней.
«Она подразумевает графа Вельского, — подумала молодая девушка. — Значит, она все же орудие в руках моей матери… — О, милый Владимир! — работала далее ее пристрастная мысль. — Мы окружены врагами.
Тебя хотят оклеветать, унизить в моих глазах, дорогой мой. Да, я
буду недостойна твоей любви, если когда-либо усомнюсь в
тебе».
— Это
тебе будет стоить каторги, мой друг… — со смехом заметил Григорий Александрович.
— Как знать, не
было бы
тебе хуже, чем мне… Подделыватель фальшивых ассигнаций, шулер, вор!..
— Если бы не твоя угроза отделаться от меня во что бы то ни стало, я промолчал бы, но теперь я хочу доказать
тебе, что
ты ничто иное, как игрушка в моих руках, которую я могу уничтожить, когда она надоест мне, или не
будет мне нужна! Твоя тайна в моих руках. Интересно
тебе знать, насколько я проник в нее?
—
Ты думаешь? — улыбнулся Кирхоф. — Так слушай, что я расскажу
тебе… Старик Подгурский
был очень богат, но, собственно говоря, не имел никаких прав на свое состояние. Он женился на одной русской, у которой
был ребенок, но не ее, а какой-то знатной дамы, которая обязалась выдать ей огромную сумму на воспитание… Ради этих-то денег Подгурский на ней и женился.
— Какое мне дело до всего этого… Через
тебя же я познакомился с ним десять лет тому назад, когда он уже
был вдовцом.
— Подожди, не торопись… Слушай дальше… У Подгурского
была сестра, которую соблазнил один польский магнат, граф Владислав Стоцкий,
ты теперь начинаешь понимать, что дело касается немного и
тебя?
— Изволь, дальше, чтобы не томить
тебя, я сделаю скачек и перейду прямо ко времени нашего бегства. Наша фабрика процветала под Петербургом, как
ты знаешь, не долго… Благодаря неосторожности одного из сообщников, все
было открыто… Я должен
был бежать, а также и
ты, мой друг.
— Молодой человек не явился ни в тот день, ни после. На другой день, когда его ожидали, я прочитал в газетах, что в Сокольничьей роще, недалеко от роскошной дачи Подгурского, нашли убитым разыскиваемого петербургской полицией преступника Станислава Ядзовского… Я пошел посмотреть на труп моего друга Пальто, сюртук, бумаги — все
было твое, кроме лица. Я ничего не сказал, решив, что для
тебя же лучше, если
тебя сочтут умершим. Каким образом очутилось твое платье и бумаги на убитом?
— Дурак! — возразил Григорий Александрович. — Разве
ты меня не знаешь. Или
ты думаешь, что я, зная, что
ты ради своего спасения можешь стать убийцей,
буду ждать от
тебя пощады? Я осторожнее
тебя. Все, что я рассказал
тебе, я написал, запечатал в конверт и передал верному человеку. В случае, если я умру насильственною смертью, этот конверт
будет передан в руки правосудия, если же своею —
будет уничтожен.
— А если бы и так, — строго и дерзко ответил граф Стоцкий. —
Тебе все равно, откуда я беру для
тебя деньги… Они
будут.
— Полно, Сигизмунд, у женщин всегда
есть свои неискоренямые предубеждения. Жена считает
тебя моим соблазнителем… Но не лишаться же мне ради этого твоей дружбы.
— Благодарю, благодарю
тебя, мой друг! — с чувством пожал Сигизмунд Владиславович руку графа Петра Васильевича, — А теперь скажу, зачем я к
тебе приехал… Я тоже собираюсь к князю Инкову, вчера получил приглашение и, знаешь,
быть между этими людьми и…
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред
тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!