Неточные совпадения
Он знал в подробности все светские интриги и историю почти каждой из звездочек полусвета, и о нем говорили шутя, что если бы он захотел,
то мог бы написать
такую скандальную хронику, от которой бы содрогнулось даже петербургское общество. Но доктор Звездич умел молчать или, вернее, говорить кстати. Он не мог быть назван скрытным, но и никогда не говорил
того, что могло бы скомпрометировать
тех, кто не должен был быть скомпрометированным, и
таким образом не вызывал вражды к себе людей, жизнью которых он жил.
С первого взгляда можно было заметить, что он далеко не «завсегдатай» этой компании кутил, занимающихся лишь глупым прожиганием жизни и безумными тратами средств, доставшихся им благодаря трудам или талантам их отцов. Виктор Аркадьевич Бобров —
так звали его — приходился племянником доктору Звездичу и, несмотря на
то, что не прошло и четырех лет, как он кончил курс в Технологическом институте, занимал уже хорошее место на одном из казенных заводов Петербурга.
Впрочем, вы не шутите насчет князя Облонского, вам никогда не удастся быть
таким молодым, как он, несмотря на
то что ему пятьдесят лет.
— Насколько мне известно — никогда!
Так, какой-нибудь каприз на время — это самое большое, да и
то…
Ее уже почти совершенно сформировавшаяся фигура принадлежала к
тем, которые способны придавать особое изящество даже самому простому костюму,
так что скромная пансионская одежда — коричневое платье и черный фартук — казалась на ней почти нарядной.
— Она много путешествует… Ей нужно, как она мне говорила, привести в порядок запутанные дела по наследству, а
так как ей со времени смерти моего отца, которого я не знала, приходится одной ими заниматься,
то она и не может меня взять к себе… Я стесню ее…
— Полно, не плачь! — вскричала Юлия. — Я по глупости тебе все это наговорила! Если бы я могла тебя взять с собою… Но как это сделать? Мой отец не знает твоей матери… А
то я была бы
так рада… потому что я очень люблю тебя…
Говорившая была высокого роста полная женщина на вид далеко не старая, несмотря на
то, что
такой эпитет давала ей ее юная воспитанница. Одета она была небогато, но очень чисто — вся в черном, в черной же старушечьей шляпе на голове, с гладко причесанными густыми темно-каштановыми с проседью волосами. По типу лица и акценту она казалась нерусской.
Она увидит свою мать…
ту, которая
так редко и
так кратковременно дарила ее своими ласками,
ту, которая для нее служила олицетворением неведомого ей движения жизни и которая, казалось ей, в складках своей одежды принесет сюда последние отзвуки шумного оживления блестящего Петербурга,
так недавно красноречиво описанного Юлией Облонской.
— Потом, о, потом… — продолжала молодая девушка, краснея, — я видела себя… Это
так странно, мама, не правда ли? Во сне иногда видишь себя, как будто помимо нас самих существует второе «я», которое смотрит на
то, что мы делаем, слышит
то, что мы слушаем, и говорит: Я видела себя… Я шла по зале, одетая в белое, с венком померанцевых цветов на голове и
таким же букетом на груди, покрытая фатой…
— О, я никогда и не думала иначе! — воскликнула Ирена, бросаясь к ней на шею. — Если я немного грущу и скучаю, стала даже капризной с некоторых пор,
то все-таки я не неблагодарная… Я знаю, как ты меня любишь!
— Не в
том, впрочем, дело. Напротив, я хотела бы тебя успокоить. Я отлично понимаю, что ты чувствуешь… это
так естественно в твоем возрасте. Все мы прошли это. Ты становишься женщиной, вот в чем весь секрет, а женщине нужна другая жизнь, нежели девочке!
—
Так что будь терпелива, — продолжала Анжелика Сигизмундовна, — в скором времени твоя жизнь переменится. Мы будем неразлучны до
того дня, пока мне не удастся упрочить твое счастие.
Молодая девушка, между
тем, снова пошевельнулась, вздохнула, легкий румянец появился на ее щеках; она открыла глаза и увидела над собой склоненную голову
того, кто за несколько минут
так сильно поразил ее своим внезапным появлением. Их глаза встретились.
— То-то я здесь не знаю никого, кто бы носил
такую фамилию.
— Конечно! Вы уже в
таком возрасте, когда пора вас вывозить в свет, и вместе с
тем настолько хороши, что не можете остаться незамеченной.
Князь Облонский, вероятно, узнал все
то, что ему хотелось,
так как переменил разговор.
Ирена несколько времени не двигалась с места, поняв, что с этой минуты между ними есть тайна, что он указал ей способ и возможность свидания. Она не обратила внимания на
то, что он не пригласил ее посетить ее подругу — свою дочь; зато она была уверена, что ее сон осуществляется,
так как князь Облонский был, казалось ей, именно
тот, кого она видела в
том сне и кого ее мать, по всей вероятности, назначила ей в супруги, не желая ей его назвать. Что касается князя,
то он, удаляясь, говорил...
В
то время, когда князь Сергей Сергеевич Облонский беседовал с Иреной, в обширной столовой княжеского деревенского дома был уже накрыт завтрак на пять персон,
так как мы знаем, что в это лето у князя гостила его старшая дочь Надежда Сергеевна со своим мужем, графом Львом Николаевичем Ратицыным, и Виктор Аркадьевич Бобров, которого мы видели в театре «Аквариум» вместе с доктором Звездичем.
— Мне показалось, — заметила
та, не отвечая на вопрос, — что Аврора, —
так звали ее лошадь английской и частью арабской породы, — немного ушиблась…
— Сядем, если хочешь, к
тому же
так нам будет удобнее говорить.
—
Тем хуже,
так как мне нужно твое доверие.
— Он занимается нами не более, как с его характером может заниматься светский человек молодыми девушками,
такими, как ты, и какой я была два года
тому назад.
—
Таким образом, моя дорогая, для твоего же добра я должна обратить твое внимание на одну черту в характере нашего отца, а
то ты можешь попасть впросак… Если ты будешь предупреждена,
то тебе легче будет избежать столкновения с этой чертою…
— Право, — продолжал он, — это было бы прелестно. Не только
то, что Ирена очаровательна, но мне еще удалось бы воспрепятствовать планам ее матери, какие бы они ни были, и, кроме
того, отомстить ей… Это должно быть
так! Это
так и будет.
Когда она вернулась, наконец, на ферму,
то была
так бледна, расстроена и утомлена, что Ядвига разбранила ее за продолжительную прогулку и уложила в постель.
Напрасно дразнил его последний, говоря, что он неравнодушен к интересной дикарке. Ничего подобного не было. Анжелика заинтересовала его как исключительная, оригинальная натура. Он решился узнать ее ближе и добился
того, что она довольно охотно говорила с ним. Он открыл в ней недюжинный ум и прекрасные стороны характера, которых никто в ней не видел,
так как она, кроме угрюмости, скрытности и даже злобы, ничего не выказывала.
—
Так, значит, с
той стороны? — кивнул он по направлению к голубой гостиной.
Происходило это не от
того, что она любила общество, напротив, она скорее пряталась от людей, но в эти вечера занимались музыкой и пением, а этого было достаточно, чтобы Анжелика забыла все и всех, упиваясь звуками, которые заставляли вспомнить ее милую мать. Она сама прекрасно играла на рояле, но игры ее в доме графа еще никто не слыхал,
так как со смерти матери она не дотронулась ни разу до клавишей.
Едва первые звуки коснулись ее уха — она забыла всякую осторожность и играла, играла до
тех пор, пока
так долго сдерживаемые, крупные слезы не хлынули из ее глаз.
Даже Владимир вовсе перестал говорить с ней,
так как почти не бывал дома, сопровождая свою сестру
то на бал,
то в театр, а если и приходилось ему оставаться,
то он сидел в своем кабинете и читал.
Владимир похудел и был страшно слаб. Анжелика выглядела не лучше своего пациента,
так что когда Владимиру стало лучше и Александр Михайлович, придя навестить его, увидел Анжелику,
то чуть не вскрикнул, —
так поразила его происшедшая в ней перемена.
Казалось, все лицо ее состояло из одних глаз,
так страшно осунулось и без
того худенькое личико.
— Извините за нескромный вопрос: вы все в
таких же отношениях с Элеонорой Николаевной, как и два года
тому назад? — спросил Александр Михайлович.
— Полноте, Анжелика Сигизмундовна, я хотел только сказать, что… что если бы вы захотели,
то это было бы
так, — сконфуженно оправдывался Раковицкий.
Поэтому Анжелика написала своей подруге, чтобы попросить позволения поехать вместе с ее матерью в имение,
так как госпожа Горлова собиралась туда. Несмотря на свою дружбу с Лизой, Анжелика никогда до
тех пор не говорила ей про свое чувство к графу Владимиру. Она и теперь хотела объяснить свою просьбу просто желанием уехать в деревню.
— Голова моя прошла, и
так как я слышала, что будут гости,
то и переоделась в другое платье, — спокойно ответила ей Анжелика.
— Не очень ли вы много на себя берете? — выговорила наконец Елен. — Я знаю многих девушек, которые называют себя певицами, а между
тем поют
так, что хоть уши зажимай.
Никогда не пела она
так хорошо, как в
тот вечер. Ее бархатный голос звучал с
такой силой, что все замерли и затаили дыхание.
Я никогда бы этого не сделала,
так как хотела посвятить себя искусству, но когда я недавно убедилась, что вы тоже любите меня,
то я подумала, что если я отказываюсь от своей любви,
то и не должна заставлять вас страдать, и лучшим лекарством для этого будет мое замужество.
Если бы князь взял на себя труд,
то легко бы догадался о настоящей причине
такого внезапного отъезда его «молодого друга», как он называл Боброва,
так как был достаточно прозорлив, дальновиден и сведущ в сердечных делах, но, во-первых, после встречи с крайне заинтересовавшей его Иреной ему было не до
того, а во вторых, он не мог допустить и мысли, чтобы сын дьячка мог полюбить кого-нибудь из рода Облонских, a особенно, чтобы какая-нибудь из Облонских могла полюбить сына дьячка, как бы красив, умен и знаменит он ни был.
Никогда еще его взгляд не блестел
таким живым огнем,
тем огнем очей искусного генерала, когда последнему, после многих составленных и не приведенных в исполнение планов, удалось, наконец, привести врага на
такую позицию, где победа является обеспеченной.
В этих поисках прошло более половины ночи, но они не привели, конечно, ни к каким результатам,
так как князь Облонский был не из
тех, которые пишут женщинам.
Утомившись, Ядвига опустилась наконец на стул, не решаясь, впрочем, уйти из
той комнаты, где она все-таки чувствовала себя ближе к Рене, где все напоминало о ней.
Я не показала и виду, что это не
так, что было для меня
тем возможнее, что г-жа Дюгамель первая начала мне передавать о его к ней визите.
—
Так и есть,
так и есть,
то же говорила и мама, — прошептала она. — Мне бы хотелось венчаться здесь; конечно, мама поедет с нами и за границу, но здесь на нашей свадьбе была бы и Ядвига.
Вид этого плачущего, испуганного ребенка пробудил в его сердце жалость. Первой мыслью его было отвезти ее назад, на ферму, но он тотчас же прогнал эту мысль. Трепет, хотя и болезненный, ее молодого, нежного тела, который он
так недавно ощущал около своей груди, заставил его содрогнуться при мысли отказаться от обладания этим непорочным, чистым созданием, обладания,
то есть неземного наслаждения. Рука, протянутая уже было к звонку, чтобы приказать готовить лошадей, бессильно опустилась.
Он не был в состоянии взглянуть на это явление серьезно, а начинал видеть в нем только комическую сторону. Он вспоминал о петербургских друзьях, которые, наверное, бы с ядовитою насмешкой выслушали рассказ о его летнем любовном приключении,
так позорно окончившемся в
то время, когда ему представлялась возможность торжествовать победу.
— Условия чрезвычайно простые: передать другому лицу свои бумаги, с которыми
то лицо и вступит в брак с известной особой, а бумаги с подписью о совершении бракосочетания возвратить. Молодой муж подаст прошение о выдаче жене отдельного вида на жительство как в России,
так и за границей, передаст его опять же заинтересованному лицу, положит себе в карман пятьдесят тысяч рублей и может идти на все четыре стороны.
— Для меня? — вопросительно поглядел на него Облонский. —
То есть не лично для меня, но
так как я хлопочу,
то, пожалуй, и для меня.