Неточные совпадения
— О, прекрасно! Я обыкновенно, провожу там Рождество и святки у своей сестры Нади. Меня бы отдали там и в пансион, если бы не желание моей покойной
матери, у которой, когда
она была девочка, начальница нашего пансиона была гувернанткой. О, для меня это время беспрерывных удовольствий: балов, концертов, вечеров, приемов, прогулок по Невскому проспекту, широкой красивой улице, сплошь занятой роскошными магазинами.
— Но если твоя
мать приезжает тебя навещать, то почему же ты не можешь попросить
ее свезти тебя в Петербург хотя на несколько дней?
Вынянчив
мать Ирены, Анжелику Вацлавскую, исколесив с
ее матерью, которая была артисткой, почти всю Европу,
она и после смерти последней не теряла из виду Анжелику, которая воспитывалась в Варшаве.
Через несколько часов должна была приехать
ее мать, и
она с няней пойдет встречать
ее на станцию. Молодая девушка считала минуты, ходила взад и вперед, не будучи в состоянии усидеть на месте. Ядвига в столовой с ореховой мебелью оканчивала накрывать на три прибора стол, блестевший белоснежной скатертью.
Она увидит свою
мать… ту, которая так редко и так кратковременно дарила
ее своими ласками, ту, которая для
нее служила олицетворением неведомого
ей движения жизни и которая, казалось
ей, в складках своей одежды принесет сюда последние отзвуки шумного оживления блестящего Петербурга, так недавно красноречиво описанного Юлией Облонской.
Мать снова обратилась к своей дочери, любуясь
ею, пожирая
ее восторженным взглядом.
Ирена отвечала
матери как-то принужденно. На
ее губах вертелся вопрос, который
она не смела задать в присутствии Ядвиги, сопровождавшей их повсюду...
Няня строго запретила
ей задавать
матери вопросы о будущем.
Мать остановилась перед своею дочерью, любуясь
ею с каким-то религиозным благоговением, как бы пораженная мыслью, что
она могла произвести на свет такое чистое, нежное существо.
Вдруг крупная слеза упала из
ее глаз на щеку Ирены, которая проснулась и обвила шею
матери своими белоснежными руками.
— Да ведь это венчальный наряд! — прервала
ее мать, слегка вздрогнув.
В одну секунду
она очутилась в своей комнате, надела только что привезенную
ей матерью из Петербурга шляпу с широкими полями, бесподобно шедшую к
ее миловидному личику.
Ирена уже давно мечтала об этом tête-à-tête со своею
матерью, сгорая желанием открыть
ей свое сердце, сказать, что
она чувствует, объяснить причины своей грусти, выразить желания своей детской души. Сколько раз
она твердила сама себе все то, что
она должна сказать
матери, а теперь, около
нее, когда оставалось только открыть рот, чтобы заговорить,
ей вдруг стало казаться, что
ей нечего сказать.
Ирена храбрилась,
она казалась спокойнее, чем в предыдущие годы. Однако в ту минуту, когда
мать садилась в вагон,
она разрыдалась.
«Я
ей дала предварительное лекарство, — думала
мать, сидя в купе первого класса. —
Она будет занята мыслью о своем замужестве. Это займет
ее до моего возвращения, а это все-таки лучше, чем
ее настоящее, неопределенное состояние духа».
«Мой сон, значит, был предчувствием! Сны не обманывают. Моя
мать, верно, кого-нибудь уж знает, на кого
она рассчитывает для меня. Странно будет, если это тот самый, кого я нынче ночью видела во сне… Князь…»
На следующее утро Ирена проснулась рано, и, странное дело, первая
ее мысль была не о
матери, с которой
она рассталась накануне вечером и, быть может, не увидится в продолжение полугода. Правда, по истечении этого срока
ее жизнь совершенно изменится, и над этим стоило призадуматься.
Она стала думать о своем замужестве не как о гадательном плане
ее матери, а как о чем-то уже решенном и определенном.
Ее суженый должен существовать.
Ее мать его знает,
она сама избрала его для
нее. Какое-то необъяснимое предчувствие, пробуждавшее в
ней целый рой неведомых доселе ощущений, подсказывало
ей, что он недалеко, что
она его увидит, и увидит скоро.
Ирена встала, оделась, причесалась тщательнее обыкновенного и пошла прямо в лес по той тропинке, где накануне беседовала со своею
матерью, и не подозревавшей, какое значение придаст
ее словам дочь и какой они произведут переворот в этом молодом, только что расправляющем крылышки существе.
— Очень редко,
она приезжает в Покровское два или три раза в год — не более, и то всего на несколько часов, иногда, впрочем, дня на два. Вы знакомы с моею
матерью, вам должно быть известно, что
ее задерживают в Петербурге серьезные дела…
— Но если вы жили в этой деревне до сих пор, — сказал он, — то невозможно, чтобы вы в
ней остались навсегда… Вы больше не ребенок… вы прелестная молодая девушка… Рано или поздно ваша
мать, вероятно, рассчитывает взять вас к себе…
— Это также и большое лишение для моей
матери, которая меня обожает настолько же, насколько я люблю
ее. Мы обе страдаем от необходимости этой разлуки, к счастью, приходящей к концу.
— И это ваша
мать произносила
ее при вас? — с необычайною живостью спросил он.
— Когда вы будете писать вашей
матери, также не упоминайте,
ей обо мне. Это сюрприз, который я хочу
ей сделать при приезде в Петербург. Видите, взамен моей маленькой услуги я прошу у вас оказать мне целых две… Я еще остаюсь вашим должником.
Ирена несколько времени не двигалась с места, поняв, что с этой минуты между ними есть тайна, что он указал
ей способ и возможность свидания.
Она не обратила внимания на то, что он не пригласил
ее посетить
ее подругу — свою дочь; зато
она была уверена, что
ее сон осуществляется, так как князь Облонский был, казалось
ей, именно тот, кого
она видела в том сне и кого
ее мать, по всей вероятности, назначила
ей в супруги, не желая
ей его назвать. Что касается князя, то он, удаляясь, говорил...
— Я это понимаю, и он этого вполне заслуживает. Только видишь ли, когда наша
мать три года тому назад умирала, то, несмотря на мою молодость, знаешь, что
она мне сказала? Знаешь ли, какие были
ее последние слова? «Наблюдай за своей сестрой; меня не будет, а мужчине трудно знать и предвидеть многое, я знаю, что ты благоразумна не по летам, Надя. Я отдаю счастье Юлии в твои руки».
— Еще раз повторяю, эта молодая девушка показалась мне совсем невинной и не имеющей ни малейшего подозрения, кто
ее мать.
Она упоминала
ее имя с обожанием и самым глубоким уважением. Я хотел бы знать, действительно ли
она такова и правда ли, что
она не знает, от кого происходит, и, следовательно, не подозревает, какая будущность
ее ожидает.
— Мне показалось, — продолжал князь, — что
она более или менее меня знала и ожидала нашей встречи…
Ее мать приезжала сюда всего на два дня и уехала вчера.
— Право, — продолжал он, — это было бы прелестно. Не только то, что Ирена очаровательна, но мне еще удалось бы воспрепятствовать планам
ее матери, какие бы они ни были, и, кроме того, отомстить
ей… Это должно быть так! Это так и будет.
Воображение Ирены после виденного
ею странного сна, разговора с
матерью и встречи с князем Облонским построило целый роман.
Постоянное одиночество, детство, прошедшее в деревенской глуши, замкнутая жизнь пансиона, отсутствие ласк
матери, видевшейся с
ней чрезвычайно редко, домашнего очага, у которого потребность нежности молодой души находит исход и обращается в обыкновенное явление, — все это развило в Ирене сильную способность любить, сделав
ее мечтательной, до крайности впечатлительной и приучило жить воображением.
Сообразив все обстоятельства последних двух дней,
она пришла к убеждению, что
ее мать уже выбрала
ей будущего мужа и что этот избранник
ее матери — князь Облонский.
«Разве князь не сказал
ей, что хорошо знает
ее мать? — рассуждала сама с собой молодая фантазерка. — Разве Жюли не рассказывала своему отцу о пансионской подруге? Из этого ясно, что князь говорил о
ней с
ее матерью.
Если же
мать не указала прямо на князя, — продолжала соображать
она, — то, вероятно, с целью убедиться, понравится ли
она ему, а он
ей.
Она припоминала смущение
матери, когда
она рассказывала
ей виденный сон.
Этого было совершенно достаточно, чтобы юная пансионерка окончательно убедилась, что князь Облонский
ее суженый и к тому же избранник
ее матери.
Она любила и считала себя любимой. Няне Ядвиге
она не проронила ни слова о встрече в лесу, решившись не писать об этом и
матери.
Он просил об этом — и этого было достаточно. Первое удовольствие любви — это хранить тайну до того дня, когда в порыве страсти явится потребность громко, при всех назвать имя любимого существа. Кроме того, Ирена заранее воображала радостное удивление своей
матери, когда
она скажет
ей: «Я люблю того, кого ты мне выбрала в мужья, и он любит меня».
Анжелика Сигизмундовна, быть может, и обратила бы внимание на странный блеск глаз молодой девушки и ярко вспыхивающий румянец
ее щек, но Ядвига заметила только, что Ирена не вспоминает
мать и, кажется, не скучает, и была очень довольна.
Домашние графа — его жена графиня Мария Осиповна, далеко еще не старая женщина, с величественной походкой и с надменно-суровым выражением правильного и до сих пор красивого лица, дочь-невеста Элеонора, или, как
ее звали в семье уменьшительно, Лора, красивая, стройная девушка двадцати одного года, светлая шатенка, с холодным, подчас даже злобным взглядом зеленоватых глаз, с надменным, унаследованным от
матери выражением правильного, как бы выточенного лица, и сын, молодой гвардеец, только что произведенный в офицеры, темный шатен, с умным, выразительным, дышащим свежестью молодости лицом, с выхоленными небольшими, мягкими, как пух, усиками, — знали о появлении в их семье маленькой иностранки лишь то немногое, что заблагорассудил сказать им глава семейства, всегда державший последнее в достодолжном страхе, а с летами ставший еще деспотичнее.
Он счел за нужное сообщить им, что привезенная девочка — сирота, дочь друга его юности и знаменитой итальянской певицы, потерявшая в один месяц отца и
мать, по последней воле которых он и принял над
ней опекунство, и что
она имеет независимое состояние. Зовут
ее Анжеликой Сигизмундовной.
Лору
она ненавидела, к графине относилась презрительно, к графу равнодушно. Молодая графиня также питала к
ней антипатию, может быть,
она замечала злобные взгляды маленькой итальянки, когда Лора, не стесняясь
ее присутствием, называла
ее матери «чернушкой».
Настроение
ее сегодня было очень грустное:
она всю ночь видела во сне свою
мать и проснулась со страшно расшатанными нервами и тяжестью на сердце.
Мать обожала Анжелику и тратила на
нее большие деньги. Розовая шелковая мебель, изящный письменный стол, бархатный пунцовый ковер, покрывающий всю комнату, розовая спускающаяся с потолка лампа и масса мелких, но дорогих безделушек, делали комнату похожей ка игрушку.
— Могу. В продолжение целого года болезни моей
матери у
нее не было другой сиделки, кроме меня.
— Я никогда не забуду
ее слов о моей
матери! — прошептала итальянка.
Он крепко обнял
мать и сестру и оглядел комнату, желая проститься с Анжеликой, но
ее здесь не было.
— Очень.
Она наследовала талант и красоту своей
матери. Вы недоверчиво смотрите на меня, Дмитрий Петрович, — засмеялась графиня, — но уверяю вас: Анжелика не только что красива, —
она прекрасна, этого нельзя у
нее отнять. Впрочем, вы сами увидите:
она должна скоро вернуться с прогулки. Графиня взглянула на часы.
Поэтому Анжелика написала своей подруге, чтобы попросить позволения поехать вместе с
ее матерью в имение, так как госпожа Горлова собиралась туда. Несмотря на свою дружбу с Лизой, Анжелика никогда до тех пор не говорила
ей про свое чувство к графу Владимиру.
Она и теперь хотела объяснить свою просьбу просто желанием уехать в деревню.
Войдя в гостиную, он увидел Лору, лежащую в истерике на кушетке,
мать, хлопотавшую около
нее, и Анжелику, помогавшую
ей.