Неточные совпадения
Шел частый мелкий снег, а порывы резкого ветра поднимали его с земли,
не дав улечься,
и с силой крутили в воздухе, готовые ослепить каждого смельчака, решившегося бы выглянуть в
такую ночь за дверь своего дома.
Подобного смельчака, впрочем,
и не было: как кремль,
так и местность, его окружающая, известная под именем Китай-города, были совершенно пустынны,
и на первый взгляд можно было подумать, что находишься в совершенно безлюдном месте,
и лишь слышавшийся отдаленный или, быть может, разносимый ветром лай собак давал понять, что кругом есть жилища живых, но спящих или притаившихся обывателей.
Не мудрено, что в поздний вечер
и в
такую адскую погоду город был похож на пустыню.
Белокаменная, каковою в то время она далеко
не была,
так как большинство теремов боярских были деревянные, подлый же народ —
так назывались тогда простые, бедные люди — ютился в лачугах
и хижинах, переживала в это время, вместе со всею Русью, тяжелые годы.
Менее всего можно было ожидать встретить кого-нибудь в описываемый нами вечер 16 января, когда на дворе стояла
такая погода, в которую, как говорится, хороший хозяин
и собаки за ворота
не выпустит.
Рассчитывая, вероятно, на это, но все же озираясь пугливо по сторонам
и чутко прислушиваясь к едва слышному за разгулявшейся вовсю вьюгой, скрипу собственных шагов, со льда Москвы-реки поднимались три пешехода, одетые в черные охабни, в высоких меховых шапках на головах, глубоко надвинутых на самые глаза,
так что лиц их, закрытых еще приподнятыми воротниками, различить
не было возможности.
— Добрый ответ, отче! А другие
не так мыслят: называют меня кровопийцей, а
не ведают того, что, проливая кровь, я заливаюсь горючими слезами. Кровь видят все: она красная, всякому в глаза бросается, а сердечного плача моего никто
не зрит; слезы бесцветно падают на мою душу
и словно смола горячая прожигают ее.
Нельзя положительно утверждать, что в нем
не было ничего человеческого, порядочного
и честного, но все это проявлялось
так слабо в этой сильной натуре, что на первый план выступало все-таки нравственное уродство этого человека.
—
Так ты говоришь, что Яшка повесился, сам себя предал казни? Как будто на его шею
не достало бы у нас другой петли,
не нашлось бы
и на его долю палача! Али затруднять
не пожелал? Чуял, собака, что
не стоит новой веревки. Исполать ему, добру молодцу!
— Подождать, брат, надо
и не то еще будет! — снова заговорил Малюта. — Откликнется еще
не так Прозоровскому обида моя! Сам жив
не останусь, а придумаю ему
такую казнь, от которой содрогнется сам царь Иоанн Васильевич!
Сан боярский был издавна высшею степенью в государстве. Малюта был честолюбив
и страстно добивался его, но Грозный
не возводил его в эту степень, как бы уважая древний обычай
и не считая своего любимца достойным носить этот верховный сан. Получение боярства было,
таким образом, заветною, но пока недостижимою мечтой Григория Лукьяновича.
Но в данном случае мы легко можем подозревать Курбского в несправедливом пристрастии,
так как он питал к царю злобу непримиримую. Одному Богу известно,
не думал ли он очернить память Иоаннову, чтобы оправдать свою измену
и спасти имя от вечного позора.
Князь Никита прибыл к брату,
не заезжая к себе домой, прямо из Александровской слободы,
и такая поспешность для далеко неповоротливых старых вельмож того времени уже одна указывала на неотложное, серьезное дело.
Не торопясь вылез князь Никита с помощью соскочивших с коней слуг из пошевень
и, поддерживаемый ими под руки,
так же неторопливо поднялся по ступеням крыльца, ведшим в хоромы.
Случившаяся незадолго перед тем измена Андрея Курбского, бежавшего в Литву,
и неудавшийся замысел Сигизмунда потрясти Россию, произвели в Москве только кратковременную тревогу, но далеко
не в
такой малой мере отразились в подозрительном сердце Иоанна.
«Вследствие чего, —
так заканчивал Иоанн свое послание, —
не хотя теперь ваших измен, мы, от великой милости сердца, оставили государство
и поехали, куда Бог укажет нам путь».
— Мы лишь хотели, чтобы нами
не владели Захарьины,
и чем нами владеть Захарьиным, думали мы,
и чем нам было служить государю молодому,
так мы лучше станем служить старому князю Владимиру, — возразил князь Никита.
— Государь, — я слышал это за достоверное, — спросил Вассиана: «Как должен я царствовать, чтобы вельмож своих держать в послушании?» Вассиан наклонился к нему
и тихо сказал: «Если хочешь быть самодержцем,
не держи при себе ни одного советника, который был бы умнее тебя, потому что ты лучше всех; если
так будешь поступать, то будешь тверд в царстве
и все будешь иметь в руках своих.
Царь поцеловал его руку
и отвечал: «Если бы
и отец мой был жив, то
и он
такого полезного совета
не подал бы мне».
— Надо нам Скуратова на свою сторону переманить: силен он у государя,
так не прогневись на меня, я его к тебе пригласил, за гостеприимство-де
и брат,
и я тебе, Григорий Лукьянович, заплатим.
— Сам ты молвил сейчас,
и правду святую молвил, что царя-де мы потеряли,
так надо нам его
и возвратить попытаться; силой сам, чай, знаешь, ничего теперь
не возьмешь, стороной надо действовать полегоньку, людьми пользоваться, а на это у меня, сам ведаешь, уменья
не занимать стать.
— Молчу, молчу, — замахал руками князь Никита. — Но коли любишь меня — в лгунах перед Скуратовым
не оставишь. Татарин он, согласен,
так не след князю Прозоровскому перед татарином в лгунах быть. К слову же молвить, род Скуратовых, бают, от князей происходит, да
и к царю близкий человек, тот же боярин, сам ты
не раз осуждал наше местничество.
— Да чем же, чем? Человек он угодливый… С лица только
не вышел,
так мы с тобой
не красные девушки,
не под венец с ним идти, а на твое знакомство он очень льстится,
и от угощенья его тебя
не убудет, — льстиво продолжал князь Никита.
— Ты опять за свое… Сказывал я тебе, тельник на нем надет был золотой с алмазами,
не холопьему же отродью надевать
такой будут. До конца прошлого года хранил я его у себя в образной,
не раз
и тебе его показывал,
и только с месяц тому назад, как Якову исполнилось восемнадцать лет, возвратил ему. Да
и по лицу, по сложению, по разуму его видна порода,
не меня кому-либо учить различать людей…
—
Не боярская это наука, сам знаю, да без имени боярин — что басурман; все наука лучше разбойного дела, а ему, сиротинке, только
и было два выбора, ну, из двух зол я
и выбрал меньшее. А захребетником моим быть гордость ему
не дозволяет,
так мне
и высказал, порода-то
не свой брат, заговорила.
Молодец он из себя красавец — сам знает, на то глаза есть. Сенные девушки молодой княжны под взглядом его молодецким только ежатся,
так и вьются вьюнами вокруг него, особенно одна — чернобровая… Да на что ему, боярину, их холопья любовь?
Не по себе дерево рубить вздумали — пришибет неровен час. Княжна, княжна… касаточка…
Это что же за притча
такая: почудилось али нет Якову Потаповичу, что держит он в руке
не коршуна, а того же змея, что ушел перед тем в чащу леса. Выпустил он птицу из руки —
и поднялась она быстро над верхушками вековых деревьев, скрывшись из виду с злобным карканьем.
В то далекое время наши предки
не любили лечиться у ученых лекарей, считая их, с одной стороны, басурманами,
так как они приходили к нам из-за границы, а с другой — чародеями, знающимися с нечистой силой. Все, начиная с последнего холопа до знатного боярина, пользовались советами домашних знахарей, которые лечили простыми средствами,
и иногда очень удачно.
Княжна стала подрастать; росла
и Танюша,
и определена была к ней в число сенных девушек.
Не изменилась к ней с летами княжна Евпраксия,
так и осталась она ее любимицей: ей
и сарафан с плеча княжны, благо княжна была рослая, ей
и ленту в косу от княжны в подарочек.
Как сохранилась к Танюше привязанность княжны,
так не исчезла
и антипатия к ней Яши, ставшего уже Яковом Потаповичем,
не любил он ее одну, кажись, во всем княжеском доме.
— Коли люб,
так мы с тобой честным пирком да
и за свадебку; сейчас пойду к князю, до земли поклонюсь ему,
не обездолит он своего холопа верного
и заживем мы с тобой, моя лапушка, голубком с голубкою; в глаза буду век я глядеть тебе, угадывать, что тебе пожелается, верным рабом твоим по гроб остануся, а
не люб если…
—
Не беспокойся,
не взыщется: мы, почитай, целую ноченьку с ней проговорили,
так она теперь спит
и сны видит радужные, только
не тебя в них, добрый молодец!..
— Говори же, какое дело есть, а
так мне бобы разводить с тобой
не приходится, да
и некогда.
Каким образом попал он из Москвы в леса далекой рязанской окраины
и сделался есаулом шайки лихих молодцов — описывать мы
не станем,
так как пересказ испытанных им в течение одного года после бегства его из княжеского дома злоключений мог бы доставить обширный материал для отдельного повествования.
Еще совершенно молодое лицо боярина
не проявляло ничего замечательного, кроме бросавшегося в глаза хитрого выражения, разлитого как во всех его чертах,
так и в живых, вечно бегающих, глядевших исподлобья
и постоянно прищуренных глазках.
Как стремянной,
так и выбежавшие на крыльцо, для встречи князя, слуги были поражены его видом. Никогда
не видали они в
таком состоянии их милостивца.
Князь Никита
не ошибся. Его брат был
так потрясен, что первою мыслью, когда приготовления его слуг напомнили ему о назначенном у него на сегодня пиршестве, было отменить его, но мысль, что этим он может подвести под опалу брата, что князя Никиту может за это постигнуть
такая же участь, как
и этих, сегодняшних жертв, повинных
не более, чем в подобном проступке,
и даже вовсе безвинных, заставила его сомкнуть уста, открывшиеся было, чтобы изречь это приказание.
И теперь князь Василий старался успокоиться, убедить себя, что
так надо,
не для себя, о нет, а для дочери
и… брата!..
Один Малюта, подошедший первым,
не сказал ни слова, но пронизал княжну
таким плотоядно-восторженным взглядом, что у бедняжки, почувствовавшей его, чуть было
не подкосились ноги, а руки князя Василия, заметившего этот взгляд, задрожали
и он расплескал наливаемое вино.
Внимательному наблюдателю было, впрочем,
не трудно угадать причину
такого необычайного прилежания, обуявшего, ни с того, ни с сего княжну
и ее любимицу: обе они машинально действовали иглой, но мысли их были, видимо, далеки от вычурного узора, возникавшего под их искусными пальцами.
Григорий Семенов остолбенел. Он ожидал всего, но только
не такой встречи,
и не будучи подготовлен к ней, совершенно смутился.
Недоумение Григория Семенова возросло до крайних пределов. Ему
и не верилось,
и хотелось верить ее словам. Ненависть вдруг исчезла из его сердца, растаяла перед ласками
так бессердечно год тому назад отвергнувшей его девушки, как лед под лучами жгучего тропического солнца; она сменилась снова как бы даже выросшим от годичной паузы чувством любви. Тот шаг, который, говорят, существует между чувством любви
и ненависти, был им сделан, — он любил снова.
— Клепать напраслину на девушку никому
не заказано… Нет для меня хуже, чем он, ворога… Ты теперь «царский слуга», ушел из-под власти княжеской,
так я могу тебе поведать тайну великую: уж второй год, как норовят меня выдать за Якова, за постылого; князь
и княжна приневоливают…
—
Так бери же меня… Буду знать я, по крайней мере, что никому, кроме тебя,
не достануся,
и убедишься ты, что поклеп взводил на меня, красную девушку…
Для него, как
и для другого царского любимца, ничего
не стоило завладеть любой красавицей из простого рода
и звания, но дело осложнялось, когда приходилось тягаться с знатным боярином, да еще
таким любимым народом, каков был князь Василий Прозоровский.
Он
не задумывался над тем, что жена его была жива
и от нее было у него две дочери
и сын, семнадцатилетний юноша, весь в мать, с красивым, честным, открытым лицом,
не наследовавший, по счастью, ни одного из позорных свойств своего родителя. Развестись с женой, даже умертвить ее — было
так легко исполнимо
и совершенно безнаказанно в те жестокие времена.
Сумел снискать он милость у царя,
не хуже любого из опричников; ухитрился
и с последними завести дружбу —
такие пошли у них печки-лавочки.
Такими ужасами, передаваемыми нам летописцами того времени, хотел заглушить Григорий Лукьянович бурю страсти в своем лютом сердце, но
и потоками лившейся по мановению его руки крови
не мог утолить он жажду обладания юной княжной Евпраксией Прозоровской. Все пасмурнее
и пасмурнее становился Малюта.
«Выследить что, али подвести, — отвечает,
так это мне с руки, потому любимая сенная девушка княжны Евпраксии, что ни прикажу, для меня исполнит: в огонь
и в воду кинется, жизни
не пожалеет».
«Да уж по царскому бы приказу
не помиловал», — отвечает,
и с
такой, доложу тебе, злобою.