Неточные совпадения
Почему же
на самом деле не лежало к ним сердце молодого Салтыкова? Почему, наконец, он, говоря,
что его сердце не лежит к ним, не мог объяснить
ни своим родственникам вообще,
ни особенно донимавшей его этим вопросом Глафире Петровне, причины этого равнодушия к физической и нравственной красоте московских девиц? Он
был совершенно искренен, отвечая
на этот вопрос: «не знаю».
Ему казалось,
что он все еще держит в объятиях эту первый раз встреченную им девушку, произведенную
на него вдруг
ни с того,
ни с сего такое странное, сильное впечатление. Кто она? Он не знал этого. Может ли он надеяться овладеть ею? Этот вопрос оставался для него открытым. «А
быть может это и не так трудно! — жгла ему мозг мысль. — Она живет одна… Бог весть, кто она!»
Дарья Николаевна с покорностью, которую
ни на минуту нельзя
было заподозрить притворною, слушала россказни Глафиры Петровны, видимо, вдумываясь в ее слова, отвечала толково, не торопясь,
что ценила в людях генеральша, предлагала ей со своей стороны вопросы и рисовала планы будущего хозяйства в доме и имениях Глеба Алексеевича. Салтыкова приходила в положительный восторг от хозяйственной сметки, практичности будущей жены ее любимого племянника.
— Только бы достать зелья какого
ни на есть… Извела бы я ее, проклятую… Ведь здорова, как лошадь, подлая, даром,
что лет ей уже может за семьдесят.
Будь между Кузьмой и Афимьей отношения равного взаимного чувства, первый не
был бы в таком состоянии безумной решимости, во
что бы то
ни стало добыть для «своей лапушки», как он мысленно называл Фимку, нужное ей «снадобье». Она ушла, а Кузьма стал ходить взад и вперед по избе, обдумывая план атаки
на Петра Ананьева.
План
был составлен с адским расчетом, и несмотря
на то,
что имел несколько целей, его не должна
была постигнуть участь, предрекаемая пословицей: «за двумя зайцами погонишься —
ни одного не поймаешь».
Кузьма Терентьев бросился
на Фимку, приподнял ее одной рукой за шиворот, а другой стал срывать с нее одежду. Обнажив ее совершенно, он снова бросил ее
на пол, схватил самый толстый кнут и стал хлестать ее им по
чем попало, с каким-то безумным остервенением. Страшные вопли огласили погребицу. Но в этих воплях слышен
был лишь бессвязный крик,
ни просьбы о пощаде,
ни даже о жалости не
было в них.
И действительно, вся Москва знала неподкупность Тамары Абрамовны и то,
что в ней «нет корысти
ни на столько». В одном только пункте
было бессильно влияние «
на власть имущую особу» со стороны Тамары Абрамовны — это во взгляде «особы»
на Дарью Николаевну Салтыкову, которую «домоправительница» ненавидела от всей души. Ненависть эта
была первое время чисто инстинктивная, но потом, собираемые Тамарой Абрамовной сведения о «Салтычихе» придавали этому чувству все более и более серьезные и прочные основания.
«Неужели он побежал туда и рассказал все этой старой карге?.. — со злобой думала Дарья Николаевна. — И с
чего это?.. Это не спроста…
Есть у него, верно, какая
ни на есть зазноба… А то
чего бы ему, кажется, больше надо…»
Страшно богатый, он, однако, то и дело жаловался императрице
на свои недостатки и просил у нее, «дабы ее императорское величество ему, бедному, милостыню подать изволила», или же просил придворного сервиза, заявляя,
что у него нет
ни ножей,
ни вилок, и прибавлял,
что он заложил за 10000 рублей табакерку, подаренную ему королем шведским, так как ему не с
чем было дотащиться до Петербурга.
Сама Салтыкова, между тем, не сознавалась
ни в
чем. Она упорно твердила,
что все
на нее доносы сделаны по злобе за необходимую в каждом доме и в каждом хозяйстве строгость. Люди ее — по ее словам — умирали естественною смертью, от болезней или даже бежали. Для приведения обвиняемой к сознанию и раскаянию
был призван духовник, донесший,
что не мог достичь
ни того,
ни другого.
Марья Осиповна осталась одна. Несмотря
на то,
что она еле стояла
на ногах, красота и изящество окружающей обстановки, блеск раззолоченной мебели совершенно поглотили ее внимание, и она не села или, лучше сказать, не решилась сесть
ни на один из этих великолепных стульев, кресел и диванов. Безмолвное созерцание царской роскоши
было прервано тем же камер-лакеем, почтительно над самым ухом Олениной произнесшим...
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (
Что было также в прежни леты, // Во время ваше и мое), // Не обратились
на нее //
Ни дам ревнивые лорнеты, //
Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «
На ком?» — «
На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит
на него… // И
что ей душу
ни смутило, // Как сильно
ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, //
Был так же тих ее поклон.
Но грустно думать,
что напрасно //
Была нам молодость дана, //
Что изменяли ей всечасно, //
Что обманула нас она; //
Что наши лучшие желанья, //
Что наши свежие мечтанья // Истлели быстрой чередой, // Как листья осенью гнилой. // Несносно видеть пред собою // Одних обедов длинный ряд, // Глядеть
на жизнь как
на обряд // И вслед за чинною толпою // Идти, не разделяя с ней //
Ни общих мнений,
ни страстей.
Он
был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то
ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел,
что Собакевич все еще стоял
на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может
быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому
что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются
на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все,
что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.