Неточные совпадения
Связи со
всеми, что было
за монастырской оградой, кроме, как мы уже сказали, найма поденщиков-могильщиков, и
то всегда самих наведывавшихся к Ананьичу, последний не имел.
В половине восемнадцатого столетия разбои, убийства, воровство и мошенничество развились в Москве в огромных размерах. Со
всех сторон, зимою и летом, собиралось в Белокаменную
то особое население, которое встречается во
всех больших городах и существует
за счет ближнего: обманом, воровством, насильственным отнятием собственности.
Он в контракте обязывался, по прибытии с труппою в Москву, царскому величеству
всеми помыслами, потехами угодить и к
тому всегда доброму «готовому и должному быти», и
за это ему назначено было ежегодно получать по 5000 ефимков.
Сама цесаревна превратилась из шаловливой красавицы, какой она была в ранней молодости, в грустную, но ласковую женщину, величественного вида. Она жила с чарующею простотой и доступностью, каталась по городу,
то верхом,
то в открытых санях, и посещала святыни.
Все в ней возбуждало умиление народа: даже гостиннодворцы не брали с нее денег
за товары. Но чаще
всего видели ее в домике у казарм, где она крестила детей у рядовых и ублажала родителей крестников, входя даже в долги. Гвардейцы звали ее «матушкой».
Отличенный ею, наконец, Салтыков, хотя тоже млел перед ее физической красотой, но
все же был в полном смысле мужчина, взявший и ростом, и дородством, и на нее это его подчинение не производило
того впечатления, какое производило подчинение этой «мелюзги», как называла Дарья Николаевна разных, ухаживающих
за ней франтов Сивцева Вражка.
—
Все перечитано, что было… По нескольку раз перечитано… Силы-то Господь мне дал на десятерых, ну, наружу они и просятся… Как тут быть… Иногда, бывало, хоть бы голову разбить и
то впору… Такая скука заедала… Только вот и вздохнула
за это время, как познакомилась с Глебушкой, душу с ним отводишь… Хороший он такой, добрый, ласковый…
При святом крещении сына назвали Федором.
Все дворовые люди несколько вздохнули
за то время, когда Дарья Николаевна лежала в постели.
В дни, когда она чувствовала себя сильнее, по настойчивому желанию Глафиры Петровны, она проводила в доме молодых Салтыковых и после этого чувствовала себя хуже, приписывая эту перемену утомлению.
За неделю до дня ее смерти, Глафира Петровна стала поговаривать о завещании, так как ранее, несмотря на
то, что уже определила кому и что достанется после ее смерти, боялась совершать этот акт,
все же напоминающий о конце. Ей казалось, что написание завещания равносильно приговору в скорой смерти.
— Что моя воля по
всем, это я с измальства знаю, да и тебе это ведомо. Я напредки говорю только. Ты тоже не очень ублажай его да ходи
за ним. Нужен он нам до поры до времени, а там — хоть и в могилу самый раз. Я к
тому говорю, может мысль в твою башку запала, его вызволить и самой барыней сделаться, так ты этого не дождешься.
В течение девяти дней со дня кончины генеральши Салтыковой, Дарья Николаевна не принималась
за установление порядка в доме покойной, ограничившись
тем, что заперлась в дом покойной и нашла его уже очищенном от
всех приживалок, богадельниц и другого, как она называла, «сброда».
Глеб Алексеевич более
всего ненавидел себя после вспышки страсти к своей жене и не находил укоризненных слов по своему адресу
за эту слабость и, быть может, ненавидел своих детей
за то, что они являлись живым укором его в ней.
Все эти мысли годами кипели в голове Дарьи Николаевны. Конечно, устранение Фимки и Кузьмы могло быть произведено не так сложно и не с такими продолжительными приготовлениями. Раз судьба их была решена,
то к услугам Салтыковой, относительно первой были костыль, рубель, скалка или гиря, а относительно второго — «волчья погребица» и плеть. Вину отыскать
за ними обоим не трудно, да Дарья Николаевна, у которой «всякая вина виновата», не особенно церемонилась с обвинением слуг.
Кузьма Терентьев проснулся лишь ранним утром. Солнце только начало бросать свои первые лучи из-за горизонта. Несмотря на
то, что голова его была несколько свежее, он
все окинул вокруг себя удивленным взглядом. Вдруг
все события последних двух дней восстали с роковой ясностью в его памяти. Кровь снова прилила к его голове. Он
весь задрожал.
Обозленный Ермолай Ильин подал жалобу — один, от своего лица, с перечислениями
всего того, что творила Салтычиха, но и его жалоба, как и жалобы прежних дворовых, была признана «изветом». Ильин, по наказании кнутом, был возвращен помещице и вскоре умер. Племянник гайдука Хрисанфа, любивший, задушенную барыней Марью, запил с горя и сгрубил Дарье Николаевне. Он был
за это утоплен в сажалке для рыбы.
— Не
за что… Я прежде
всего справедлив… Что сам знаю, что сам вижу,
тому и верю… Наговорам и сплетням — никогда…
Он в первый раз после
того, как они вышли из детства, взял ее
за талию и привлек к себе… Она,
вся дрожащая от сладостного волнения, со слезами радости на глазах, не сопротивлялась.
К
тому же,
за последнее время до «особы» стали действительно со
всех сторон доходить странные слухи о происходящем в доме его «протеже», и слухи эти были так настойчивы и упорны, что с ними он находил нужным считаться, если не по должности высшего административного чиновника, по просто как человек, так много лет защищавший эту женщину от нареканий и силою своего служебного авторитета заставлявший умолкать, быть может, как теперь оказывается, справедливые обвинения.
— Эх, вы тоже власть имеете, а
всего что ни на есть трусите!.. — воскликнула старушка и махнула рукой. — Пойдем, Костя, — обратилась она к молодому человеку.
Тот послушно встал и последовал
за Тамарой Абрамовной.
Петр III плохо говорил по-русски и не любил русского языка,
за то, что он души не чаял во
всем немецком и до обожания любил Фридриха II, у которого считал
за честь быть лейтенантом по службе.
Все это
за то, что Фридрих обещал помочь Петру сделать его дядю, принца Георга, герцогом курляндским и приобрести Шлезвиг для Голштинии, — цель, для которой русская армия двинулась против Дании.
Костя был живой свидетель злобных поступков «Салтычихи» в руках «власть имущей в Москве особы», и раз его превосходительство сам выставит его,
то прежние отношения его к Дарье Николаевне, его
за нее заступничество, если и будут иметься ввиду,
то сочтется ошибкой, которая так свойственна
всем людям на
всех ступенях иерархической лестницы, да еще и им же исправленной ошибкой.
Молодой человек замолчал. Он ушел в себя, как улитка в свою скорлупу. Понятно, что он должен был держать в тайне и посещение Кузьмы Терентьева. Последний взял перстень и ушел, обещая дать еще весточку, но Костя до самого отъезда его не видел: он не приходил, а быть может его к нему не допустили.
Все это страшно мучило юношу, но вместе с
тем на его душе кипела бешеная злоба на Дарью Николаевну Салтыкову уже не
за себя лично, а
за Машу.
Петр III пострадал таким образом один
за то, что сам был первым своим врагом. У него не было партии, потому что не имелось никакой идеи, программы, знамени.
Все описанное нами произошло в течении нескольких дней, но подготовлялось месяцами.
Шаг
за шагом описывал он свою жизнь в доме Дарьи Николаевны Салтыковой и
все то, чему был свидетелем в эти долгие годы, ничего не преувеличивая, но и ничего не скрывая.
Сама Салтыкова, между
тем, не сознавалась ни в чем. Она упорно твердила, что
все на нее доносы сделаны по злобе
за необходимую в каждом доме и в каждом хозяйстве строгость. Люди ее — по ее словам — умирали естественною смертью, от болезней или даже бежали. Для приведения обвиняемой к сознанию и раскаянию был призван духовник, донесший, что не мог достичь ни
того, ни другого.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А
все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А
все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с
той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает, что он
за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Да объяви
всем, чтоб знали: что вот, дискать, какую честь бог послал городничему, — что выдает дочь свою не
то чтобы
за какого-нибудь простого человека, а
за такого, что и на свете еще не было, что может
все сделать,
все,
все,
все!
Осип (выходит и говорит
за сценой).Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб
все живее, а не
то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо не готово.
Анна Андреевна. Тебе
все такое грубое нравится. Ты должен помнить, что жизнь нужно совсем переменить, что твои знакомые будут не
то что какой-нибудь судья-собачник, с которым ты ездишь травить зайцев, или Земляника; напротив, знакомые твои будут с самым тонким обращением: графы и
все светские… Только я, право, боюсь
за тебя: ты иногда вымолвишь такое словцо, какого в хорошем обществе никогда не услышишь.
Глеб — он жаден был — соблазняется: // Завещание сожигается! // На десятки лет, до недавних дней // Восемь тысяч душ закрепил злодей, // С родом, с племенем; что народу-то! // Что народу-то! с камнем в воду-то! //
Все прощает Бог, а Иудин грех // Не прощается. // Ой мужик! мужик! ты грешнее
всех, // И
за то тебе вечно маяться!