Неточные совпадения
Связи со
всеми, что было
за монастырской оградой, кроме, как мы уже сказали, найма поденщиков-могильщиков, и
то всегда самих наведывавшихся к Ананьичу, последний не имел.
В половине восемнадцатого столетия разбои, убийства, воровство и мошенничество развились в Москве в огромных размерах. Со
всех сторон, зимою и летом, собиралось в Белокаменную
то особое население, которое встречается во
всех больших городах и существует
за счет ближнего: обманом, воровством, насильственным отнятием собственности.
Он в контракте обязывался, по прибытии с труппою в Москву, царскому величеству
всеми помыслами, потехами угодить и к
тому всегда доброму «готовому и должному быти», и
за это ему назначено было ежегодно получать по 5000 ефимков.
Сама цесаревна превратилась из шаловливой красавицы, какой она была в ранней молодости, в грустную, но ласковую женщину, величественного вида. Она жила с чарующею простотой и доступностью, каталась по городу,
то верхом,
то в открытых санях, и посещала святыни.
Все в ней возбуждало умиление народа: даже гостиннодворцы не брали с нее денег
за товары. Но чаще
всего видели ее в домике у казарм, где она крестила детей у рядовых и ублажала родителей крестников, входя даже в долги. Гвардейцы звали ее «матушкой».
Отличенный ею, наконец, Салтыков, хотя тоже млел перед ее физической красотой, но
все же был в полном смысле мужчина, взявший и ростом, и дородством, и на нее это его подчинение не производило
того впечатления, какое производило подчинение этой «мелюзги», как называла Дарья Николаевна разных, ухаживающих
за ней франтов Сивцева Вражка.
—
Все перечитано, что было… По нескольку раз перечитано… Силы-то Господь мне дал на десятерых, ну, наружу они и просятся… Как тут быть… Иногда, бывало, хоть бы голову разбить и
то впору… Такая скука заедала… Только вот и вздохнула
за это время, как познакомилась с Глебушкой, душу с ним отводишь… Хороший он такой, добрый, ласковый…
При святом крещении сына назвали Федором.
Все дворовые люди несколько вздохнули
за то время, когда Дарья Николаевна лежала в постели.
В дни, когда она чувствовала себя сильнее, по настойчивому желанию Глафиры Петровны, она проводила в доме молодых Салтыковых и после этого чувствовала себя хуже, приписывая эту перемену утомлению.
За неделю до дня ее смерти, Глафира Петровна стала поговаривать о завещании, так как ранее, несмотря на
то, что уже определила кому и что достанется после ее смерти, боялась совершать этот акт,
все же напоминающий о конце. Ей казалось, что написание завещания равносильно приговору в скорой смерти.
— Что моя воля по
всем, это я с измальства знаю, да и тебе это ведомо. Я напредки говорю только. Ты тоже не очень ублажай его да ходи
за ним. Нужен он нам до поры до времени, а там — хоть и в могилу самый раз. Я к
тому говорю, может мысль в твою башку запала, его вызволить и самой барыней сделаться, так ты этого не дождешься.
В течение девяти дней со дня кончины генеральши Салтыковой, Дарья Николаевна не принималась
за установление порядка в доме покойной, ограничившись
тем, что заперлась в дом покойной и нашла его уже очищенном от
всех приживалок, богадельниц и другого, как она называла, «сброда».
Глеб Алексеевич более
всего ненавидел себя после вспышки страсти к своей жене и не находил укоризненных слов по своему адресу
за эту слабость и, быть может, ненавидел своих детей
за то, что они являлись живым укором его в ней.
Все эти мысли годами кипели в голове Дарьи Николаевны. Конечно, устранение Фимки и Кузьмы могло быть произведено не так сложно и не с такими продолжительными приготовлениями. Раз судьба их была решена,
то к услугам Салтыковой, относительно первой были костыль, рубель, скалка или гиря, а относительно второго — «волчья погребица» и плеть. Вину отыскать
за ними обоим не трудно, да Дарья Николаевна, у которой «всякая вина виновата», не особенно церемонилась с обвинением слуг.
Кузьма Терентьев проснулся лишь ранним утром. Солнце только начало бросать свои первые лучи из-за горизонта. Несмотря на
то, что голова его была несколько свежее, он
все окинул вокруг себя удивленным взглядом. Вдруг
все события последних двух дней восстали с роковой ясностью в его памяти. Кровь снова прилила к его голове. Он
весь задрожал.
Обозленный Ермолай Ильин подал жалобу — один, от своего лица, с перечислениями
всего того, что творила Салтычиха, но и его жалоба, как и жалобы прежних дворовых, была признана «изветом». Ильин, по наказании кнутом, был возвращен помещице и вскоре умер. Племянник гайдука Хрисанфа, любивший, задушенную барыней Марью, запил с горя и сгрубил Дарье Николаевне. Он был
за это утоплен в сажалке для рыбы.
— Не
за что… Я прежде
всего справедлив… Что сам знаю, что сам вижу,
тому и верю… Наговорам и сплетням — никогда…
Он в первый раз после
того, как они вышли из детства, взял ее
за талию и привлек к себе… Она,
вся дрожащая от сладостного волнения, со слезами радости на глазах, не сопротивлялась.
К
тому же,
за последнее время до «особы» стали действительно со
всех сторон доходить странные слухи о происходящем в доме его «протеже», и слухи эти были так настойчивы и упорны, что с ними он находил нужным считаться, если не по должности высшего административного чиновника, по просто как человек, так много лет защищавший эту женщину от нареканий и силою своего служебного авторитета заставлявший умолкать, быть может, как теперь оказывается, справедливые обвинения.
— Эх, вы тоже власть имеете, а
всего что ни на есть трусите!.. — воскликнула старушка и махнула рукой. — Пойдем, Костя, — обратилась она к молодому человеку.
Тот послушно встал и последовал
за Тамарой Абрамовной.
Петр III плохо говорил по-русски и не любил русского языка,
за то, что он души не чаял во
всем немецком и до обожания любил Фридриха II, у которого считал
за честь быть лейтенантом по службе.
Все это
за то, что Фридрих обещал помочь Петру сделать его дядю, принца Георга, герцогом курляндским и приобрести Шлезвиг для Голштинии, — цель, для которой русская армия двинулась против Дании.
Костя был живой свидетель злобных поступков «Салтычихи» в руках «власть имущей в Москве особы», и раз его превосходительство сам выставит его,
то прежние отношения его к Дарье Николаевне, его
за нее заступничество, если и будут иметься ввиду,
то сочтется ошибкой, которая так свойственна
всем людям на
всех ступенях иерархической лестницы, да еще и им же исправленной ошибкой.
Молодой человек замолчал. Он ушел в себя, как улитка в свою скорлупу. Понятно, что он должен был держать в тайне и посещение Кузьмы Терентьева. Последний взял перстень и ушел, обещая дать еще весточку, но Костя до самого отъезда его не видел: он не приходил, а быть может его к нему не допустили.
Все это страшно мучило юношу, но вместе с
тем на его душе кипела бешеная злоба на Дарью Николаевну Салтыкову уже не
за себя лично, а
за Машу.
Петр III пострадал таким образом один
за то, что сам был первым своим врагом. У него не было партии, потому что не имелось никакой идеи, программы, знамени.
Все описанное нами произошло в течении нескольких дней, но подготовлялось месяцами.
Шаг
за шагом описывал он свою жизнь в доме Дарьи Николаевны Салтыковой и
все то, чему был свидетелем в эти долгие годы, ничего не преувеличивая, но и ничего не скрывая.
Сама Салтыкова, между
тем, не сознавалась ни в чем. Она упорно твердила, что
все на нее доносы сделаны по злобе
за необходимую в каждом доме и в каждом хозяйстве строгость. Люди ее — по ее словам — умирали естественною смертью, от болезней или даже бежали. Для приведения обвиняемой к сознанию и раскаянию был призван духовник, донесший, что не мог достичь ни
того, ни другого.
Неточные совпадения
Но в них не видно перемены; //
Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены //
Всё тот же тюлевый чепец; //
Всё белится Лукерья Львовна, //
Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны //
Всё тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; // А он,
всё клуба член исправный, //
Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет
за двух.
Татьяна в лес; медведь
за нею; // Снег рыхлый по колено ей; //
То длинный сук ее
за шею // Зацепит вдруг,
то из ушей // Златые серьги вырвет силой; //
То в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; //
То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит
за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он
всё вослед, // И сил уже бежать ей нет.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что
за грудь! // Что
за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он
за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье // И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил
за три с полтиной, // В придачу взяв еще
за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, // Да Мармонтеля третий
том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во
всех печалях ей дарит // И безотлучно с нею спит.