— Ну, смотри, Фелицата, — так звали приживалку, принесшую весть о сватовстве Глеба Алексеевича Салтыкова за Дашутку-звереныша, — если ты соврала и такой несуразный поклеп взвела на моего Глебушку, не видать тебе моего дома как ушей своих, в три шеи велю гнать тебя не только от ворот моих, но даже с площади. А на глаза мне и не думай после этого показываться, на конюшне запорю, хотя это у меня и не
в обычае.
Неточные совпадения
Торговые бани собирали к себе, по русскому необходимому
обычаю, постоянно много народа, но они были на окраинах тогдашнего города,
в слободах.
Наутро игуменьей отдано было приказание приготовить одну из комнат, отводимым проезжим важным богомолкам, под келью новой послушнице Марии. Она не была отдана под начало ни одной из старых монахинь, как это было
в монастырских
обычаях. Сама игуменья взяла ее под свое начало.
Гости были приглашены, по
обычаю того времени, к двум часам, а между тем, ни Салтыкова, ни невесты его еще не было. Все были
в нетерпеливом ожидании, но жениху и невесте это не было поставлено
в вину, так как заставлять себя ждать было, по тону общества того времени, более чем извинительно.
Нашелся и наставник, с которым, как водится, по русскому
обычаю, он познакомился
в кабаке.
— Значит наше дело
в шляпе… Он старика придушит, а снадобья достанет, коли старый черт заартачится… Молодец, Фимка, хвалю за
обычай… Так завтра же ты его за бока…
Вся отдавшаяся чтению и молитве, молодая девушка с удовольствием проводила
в беседе с Костей свои досуги, с интересом выслушивала сперва его рассказы о порядках и
обычаях школы — для нее совершенно неизвестного мира, а затем о его службе.
Если верить рассказам современников Петра III, то он довольно регулярно ходил
в придворную церковь к концу обедни, но только вот по какому случаю: между новыми придворными
обычаями французская мода делать реверанс заменила русский
обычай низко кланяться, то есть нагибать голову
в пояс.
Берестовые скамьи вокруг всей комнаты; огромный стол под образами в парадном углу; широкая печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая цветными пестрыми изразцами, — все это было очень знакомо нашим двум молодцам, приходившим каждый год домой на каникулярное время; приходившим потому, что у них не было еще коней, и потому, что не
в обычае было позволять школярам ездить верхом.
Пытка, в старину, так была укоренена
в обычаях судопроизводства, что благодетельный указ, [Имеется в виду указ Александра I об отмене пыток, на практике не выполнявшийся.] уничтоживший оную, долго оставался безо всякого действия.
Как теория, это — очень смешно; но, если б это вошло в практику и обратилось
в обычай, то было бы вовсе не глупо.
Неточные совпадения
Скотинин. Я проходил мимо вас. Услышал, что меня кличут, я и откликнулся. У меня такой
обычай: кто вскрикнет — Скотинин! А я ему: я! Что вы, братцы, и заправду? Я сам служивал
в гвардии и отставлен капралом. Бывало, на съезжей
в перекличке как закричат: Тарас Скотинин! А я во все горло: я!
Скотинин. Я никуда не шел, а брожу, задумавшись. У меня такой
обычай, как что заберу
в голову, то из нее гвоздем не выколотишь. У меня, слышь ты, что вошло
в ум, тут и засело. О том вся и дума, то только и вижу во сне, как наяву, а наяву, как во сне.
Скотинин. Кого? За что?
В день моего сговора! Я прошу тебя, сестрица, для такого праздника отложить наказание до завтрева; а завтра, коль изволишь, я и сам охотно помогу. Не будь я Тарас Скотинин, если у меня не всякая вина виновата. У меня
в этом, сестрица, один
обычай с тобою. Да за что ж ты так прогневалась?
Вести о «глуповском нелепом и смеха достойном смятении» достигли наконец и до начальства. Велено было «беспутную оную Клемантинку, сыскав, представить, а которые есть у нее сообщники, то и тех, сыскав, представить же, а глуповцам крепко-накрепко наказать, дабы неповинных граждан
в реке занапрасно не утапливали и с раската звериным
обычаем не сбрасывали». Но известия о назначении нового градоначальника все еще не получалось.
К довершению бедствия глуповцы взялись за ум. По вкоренившемуся исстари крамольническому
обычаю, собрались они около колокольни, стали судить да рядить и кончили тем, что выбрали из среды своей ходока — самого древнего
в целом городе человека, Евсеича. Долго кланялись и мир и Евсеич друг другу
в ноги: первый просил послужить, второй просил освободить. Наконец мир сказал: