Неточные совпадения
В огромном зале с колоннадой, украшенной барельефами и живописью, где шесть-семь лет
тому назад веселился «храбрый Росс» и раздавались бравурные звуки Державинского гимна: «Гром победы раздавайся», царила могильная тишина, где так недавно благоухали восточные курения и атмосфера
была наполнена духами холивших свои красивые тела модниц, слышался запах навоза, кучи которого
были собраны у подножья драгоценных мраморных колон.
Знали только, что он пришел и поселился
в сторожке вместе с Пахомычем, как звали старого сторожа, еще
в то время, когда Таврического дворца не существовало, а на его месте стоял построенный Потемкиным небольшой домик,
то есть около четверти века
тому назад, и
был таким же полутора-аршинным горбуном, каким застает его наш рассказ.
По одежде она, видимо, принадлежала к высшему аристокрактическому кругу. На ней
был одет «молдаван» (род платья, любимого императрицей Екатериной II) из легкой светлой шелковой материи цвета заглушённого вздоха (soupur etcuffe), отделанный блондами, мантилья стального цвета и модная
в то время шляпка; миниатюрные ножки
были обуты
в башмачки с роскошными шелковыми бантами.
Могила, между
тем,
была готова и горбун с помощью Пахомыча, старавшегося не глядеть на своего страшного товарища, бережно поднял покойницу и опустил
в яму, которую они оба быстро засыпали землей, утоптали ногами и заложили срезанным дерном.
Жизнь приобретает особую прелесть накануне смерти. Ему не приходило и
в голову, что сладко спящий горбун готовит ему горе, которое
будет более тяжелым, нежели
та кабала,
в которой он держал его
в течение века. Это горе, если он не узнает его при жизни, заставит повернуться
в могиле его старые кости.
В прежнее время не нужно
было представлять подробные родословные, но когда дворяне стали заключать неравные браки,
то от кандидатов
в рыцари стали требовать сведения не только об отце и матери, но и двух восходящих поколениях, которые должны
были принадлежать к древнему дворянству и по фамилии, и по гербу.
Кроме этих существовали еще «cavalieri di grazzia» — это
те, которым звание рыцаря, по усмотрению великого магистра ордена,
было предоставленно
в виде милости.
Когда же орден иоаннитов обратился
в военное братство,
то для рыцарей
был введен красный супервест, с нашитым на груди, так называемым, мальтийским крестом.
Рыцарскую одежду могли носить только
те, кто
были посвящены
в рыцарский сан, и кроме
того, по орденским статутам, независимые государи и
те из знатнейших дворян, которые, при их набожности и других добродетелях, вносили
в казну братства 4000 скуди золотом.
На практике, однако,
было сделано отступление от этого правила, и от рыцаря требовалось только, чтобы он пять лет кряду или хотя разновременно, но
в общей сложности
то же число лет, пробыл
в «конвенте».
В описываемое нами время,
то есть в первые два года царствования императора Павла Петровича, орден мальтийских рыцарей нашел себе прочную почву, если не
в России,
то в Петербурге, и пустил
в приневской столице глубокие корни.
Еще
будучи мальчиком, великий князь с восторгом читал и перечитывал знаменитое
в то время сочинение аббата Верто: «Histoire des Chevaliers Hospitaliers de St. Jean de Jerusalem, appelles depuis les Chevaliers de Rhodes et aujour d'hui les Chevaliers de Malte».
С трепетом и благоговением читал он рассказ о
том, как однажды трое благородных рыцарей, по их усердным молитвам, перенесены
были какою-то невидимою силой
в одну ночь из Египта на их отдаленную родину —
в Пиккардию.
Если бы римская курия знала, как подобные книги действуют на юные умы,
то,
быть может, она не распорядилась взять ее «sub index»,
то есть книга не
была бы внесена
в список нечестивых, крайне опасных для верующих сочинений, и римско-католические церковные власти не подвергали ее такому ожесточенному гонению.
Последствием этого
было то, что за августейшим ребенком не
было даже такого ухода, какой бывает за детьми
в обыкновенных, со средним достаткам, семьях.
Это
было зерном
той страшной подозрительности, которою
в более зрелых летах отличался Павел Петрович и которая
была так тяжела не только для окружающих его, но даже для него самого.
Будучи знатоком французской литературы, он увлекался господствующими
в ней тогда идеями об обновлении человечества
в политическом и нравственном отношении и увлечение этими идеями рождало
в нем сочувствие к
тем тайным и явным обществам, которые хотели осуществить эту задачу.
«И последний дворянин находит удовольствие
в том, чтобы
есть всегда вместе с его детьми и семейством; для чего же мне этого не делать? Я такой же отец семейства и хочу также иметь удовольствие обедать и ужинать вместе с женою и детьми…»
Живя более чем скромно, он требовал
того же от своих подданных. Это
была не скупость, а благоразумие. Доказательством чему служит
то, что государь до вступления своего на престол,
будучи великим князем, сам испытывал нужду доходившую до крайности, а потому, чтобы во время его царствования не могли
того же испытать его супруга и наследник, назначил им жалованье: супруге двести тысяч, наследнику сто двадцать тысяч, а супруге его пятьдесят тысяч рублей
в год.
Говорили, что он заявил, что во время его царствования не
будет ни фаворитов, ни таких людей, через которых он
будет узнавать нужды и обиды своих подданных, да и
то после нескольких недель, месяцев и даже лет, во время которых просители изнывают
в ожидании. Он сам
будет принимать просьбы и жалобы.
Мы уже упоминали, что
в дворцовом хозяйстве царило положительное хищничество, что можно
было судить по одному
тому, что сливок
в год расходовалось на 250 тысяч рублей, а угля для разжигания щипцов парикмахерам на 15 тысяч.
Если хотите, чтобы я
был уверен
в любви вашей ко мне,
то любите моих подданных и
будьте с ними совестнее, честнее и снисходительнее…»
— Что, колбасник, — сказала она ему,
в то время, когда он щупал ее пульс, — ты говорил, что мне к твоему приезду
будет хуже, ан мне лучше: теперь я не чувствую никакой боли.
В то время, когда могила для Екатерины Семеновны
была готова, а вместе с ней
был открыт и склеп, где
была похоронена Ольга Сергеевна, Павел Семенович выбрал время, когда близ церкви никого не
было, спустился
в открытый склеп, приподнял крышку заветного гроба и заглянул
в него.
Он
был записан
в Преображенский полк сверх комплекта, и затем, благодаря связям дяди — Дмитревского,
был переведен
в измайловский полк
тем же чином
в комплект.
Дело по сдаче опекуном сумм и имений все откладывалось и откладывалось, и виной
тому был Виктор Павлович, который не находил времени заняться им и не думал даже о необходимости отъезда
в Петербург.
Иные надеялись
в том же году
быть капитанами; вдруг эти надежды оказались разбитыми и они ехали повесив головы.
Из них,
в особенности,
были поражены отцы и матери
тех малолетних, записанных
в гвардию детей, которые совсем
были неспособны к службе.
Дело
в том, что государю
было хорошо известно, что много дворян ежегодно приезжает
в Петербург по разного рода делам, и многие из них имеют тяжбы
в судебных местах столицы, вследствие медленности производства задерживаются тут на неопределенное время, что, при дороговизне петербургской жизни, отражается на их благосостоянии, а потому приказал, чтобы всякий дворянин, при въезде
в заставу, объявлял, кто он такой и где
будет стоять.
На другой день к ним командировался чиновник, чтобы узнать, по какому делу приезжий явился
в Петербург, и если для подачи просьбы
в какой-нибудь приказ или судебное место,
то чиновник обязан
был предупредить приезжего, если он не получит удовлетворения
в своем деле
в течение двух недель,
то должен через одного из государственных адъютантов довести о
том до сведения его величества.
— Однако, если не так, как император,
то как человек, должен для своего сохранения принять предосторожности. Это
будет исследовано, а пока вы оба
будете содержаться
в доме Архарова. Николай Петрович, увези их к себе.
По произведенному исследованию оказалось следующее: слуга двоюродного брата Лихарева, носившего
ту же фамилию, но с которым Иван Сергеевич Дмитревский не
был даже знаком, подал донос,
в надежде получить за это свободу.
Оба арестанта снова
были представлены государю. Павел Петрович встретил их с распростертыми объятиями. Так как Дмитревский шел первым,
то государь обнял его и не допустил стать на одно колено, согласно этикету
того времени. Лихарев уже успел
в это время преклонить колено.
— Ты лжешь опять! — вскрикнула молодая женщина. — Ты мог окончить их чуть ли не год
тому назад… Тебе опекун предлагал это не раз… Ты все откладывал… Тебе хотелось
быть в Москве, чтобы любоваться на Зинаиду Владимировну Похвисневу.
— Знаю… знаю, что вы, — она перешла на это местоимение, — пользуясь моею молодостью, проделали надо мной некрасивую вещь, которая
в прошлое царствование могла пройти для вас, если не совершенно безнаказанной,
то без особых тяжелых последствий… Не
то теперь… Ведь
есть, как вы знаете, свидетели нашего брака…
— Это письмо от Архарова; он пишет, что завтра выйдет высочайший приказ о назначении меня товарищем министра уделов, а относительно тебя пишет, что он говорил государю и его величество благосклонно отнесся к причине, задержавшей тебя
в Москве. На днях он уведомит тебя, когда можно представить тебя государю… Ты
будешь — он, по крайней мере, надеется — принят снова на службу
в гвардию,
тем же чином…
— Едва ли это правда, — заметил Дмитревский. — Хотя, действительно, после
того, как цесаревич назначен
был полковником
в семеновский полк и первый присягнул своему отцу, а за ним вся гвардия, на него посыпались милости государя и он поручил ему важнейшие должности
в государстве.
— Он их и достоин; несмотря на свою молодость, он одарен великими качествами ума и сердца; даже, если
то, что я рассказал, и не
было на самом деле, а только слух, который, однако, упорно держится повсеместно
в народе, — заметил Беклешов. — Люди лгут и я тоже.
Последний знал все его привычки, он
был ему положительно необходим, при
том же непостоянен и влюбчив. Увлечение Франей пройдет и тогда он снова
будет на стороне своего «красавца-барина», как звал Степан за глаза, а иногда и
в глаза Виктора Павловича.
Ни извне, ни извнутри не достигало ни малейшего звука, несмотря на
то, что
был только восьмой час
в начале, как показывали стоявшие на тумбе из палисандрового дерева с бронзовыми инкрустациями английские часы
в футляре черного дерева.
Она
была далеко не первой. Девочку-подростка, черненькую, худенькую, с
теми угловатыми формами и манерами, которые сопутствуют переходному времени девичьей зрелости, всегда
в сопровождении худой и высокой, как жердь, дамы, с наклоненной несколько на бок головой, он, как и другие петербуржцы, часто видал
в садах и на гуляньях.
Мы уже слабым пером набросали портрет Ирены Станиславовны, а потому произведенное ею впечатление на молодого гвардейского капитана более чем понятно, если прибавить, что
в то время молодой девушке недавно пошел семнадцатый год и она
была тем только что распустившимся пышным цветком, который невольно ласкает взгляд и возбуждает нервы своим тонким ароматом.
Ирена Станиславовна
в кратких словах объяснила ему историю мальтийского ордена и сообщила, что ее брат Владислав новициат этого же ордена,
то есть готовится принять звание рыцаря.
— Для чего бы
то ни
было, я имею полное право, когда хочу, приходить к моему мужу, а путь очень прост. Вам стоило обратить внимание на глубину двери, ведущей отсюда
в кабинет, чтобы догадаться, что
в толстой стене, разделяющей эти комнаты, устроена лестница, ведущая наверх, а
в боковой стене двери
есть другая, маленькая дверь, запирающаяся только изнутри, и ключ от которой находится у меня. Удовлетворено ли ваше любопытство?
Меблировка комнат, довольно обширных и чистых, если не многочисленных,
то совершенно достаточных для таких семейств, как семейство Похвисневых,
была более чем прилична, а главное — все
было в порядке, под руками, и хозяйство, с помощью крепостных слуг, прибывших из Москвы вместе с господами, с первого же дня жизни
в домике пошло, как бы о заведенному издавна порядку.
При наличности двух взрослых дочек, по
тому времени это
была почти бедность,
тем более, что довольно значительная часть капитала
была прожита молодыми сунрагами
в первые годы после свадьбы.
— Дядя Ваня! — насмешливо сказала Зинаида Владимировна. — Он опять
будет мучить нас рассказами своих старых историй, которые я все давно знаю наизусть за
то время, как он, бывало, гостил у нас
в Москве… Если бы ты сделала одолжение, не пускала бы его ко мне, а сидела бы с ним сама. Я прихожу
в нервное состояние, когда он начинает свои рассказы: «Я помню интересный случай, бывший со мною…» Или: «Когда я еще
был кадетом…» Нет, это решительно невыносимо.
— Если он здесь, он, конечно,
будет сегодня же у нас… Для кого он сидел столько времени
в Москве? Для тебя… Если он сейчас же после нашего отъезда приехал
в Петербург,
то значит тоже только для тебя…
— Ей, вероятно, очень тяжело
быть не
тем, что она
есть и вечно следит за собою… Если бы ты видел ее перед гостями у нас
в комнате.
Двенадцатилетний турчонок, присланный
в подарок императрице Екатерине
в первую турецкую войну 1769 года, он
был, после совершенного над ним святого крещения, подарен ею сыну — великому князю Павлу Петровичу, которому шел
в то время пятнадцатый год.