Неточные совпадения
Это, впрочем, не помешало театралам-любителям наполнить сверху донизу Большой театр, бывший в столице еще новинкой,
так как открытие его состоялось 22 сентября 1784 года,
то есть только за семь лет до описываемого нами времени.
Самолюбивое чувство укреплялось в его сердце, и когда, к концу второго акта оперы,
тот же кивок головой был сделан в третий раз, он храбро отвечал на него
таким же кивком и улыбкой.
— Но он
такой прелестный, и к
тому же еще никого я
так страстно не любила… Вот мое единственное извинение… — продолжал голос.
Не
тот ли, который изображен там на миниатюре, сходство с которым заставило его совершить это ночное путешествие на окраину города, пережить столько сладостных надежд и
такое горькое разочарование.
В
тот самый день и час, когда знакомый уже нам Владимир Андреевич Петровский, только что прибывший в Петербург и явившийся к светлейшему, но не допущенный к нему и получивший через адъютанта милостивое «пусть погуляет», начал в Петербурге
так печально окончившиеся столичные похождения, сам Григорий Александрович готовился к выезду во дворец.
Бумага и карандаш клались и на игральный стол в
то время, когда князь играл в карты,
так как Потемкин и в этом занятии не оставался праздным, и часто прерывая игру, записывал
то, что приходило ему в голову. Во время игры в комнату несколько раз входил Попов, становился за стулом князя и как только замечал, что бумага отодвинута, тотчас брал и спешил привести в исполнение написанное.
— Послушайте… это что-нибудь да не
так; не далее как несколько часов
тому назад я получил официальное донесение о смерти князя, убитого на дуэли, в доме его родителей… Княгиня Зинаида Сергеевна была здесь не более как с час времени, желала видеть светлейшего и просить как-нибудь затушить это дело… Она приехала прямо от только что охладевшего трупа сына, горе ее не поддается описанию…
До двенадцатого года он воспитывался в родительском доме, а затем был отдан в смоленскую семинарию,
так как в Смоленске в
то время не было светских учебных заведений.
— Пусть будет по-твоему, — ответил Потемкин, — что я летел на почтовых. А все-таки я прочитал твои книги от доски до доски; если не веришь,
то изволь, профессорствуй; взбирайся на стул вместо кафедры, раскрой любую из своих книг и спрашивай громогласно, а я отвечу без запинки.
Когда мать Потемкина, Дарья Васильевна, привезла сына в Москву и посетила с ним приятеля своего покойного мужа,
то последний сам предложил ей поместить Грица —
так звали мальчика в родительском доме — у него, не позволив, конечно, даже заикнуться о каком-нибудь вознаграждении.
Тот невольно опустился на колени у ног епископа и зарыдал
так же, как зарыдал, когда Иван Дементьевич запретил ему видеться с княжной.
— Чем скорее,
тем лучше… Я не успокоюсь до
тех пор, пока все это
так или иначе не кончится…
— Если это уже
так надо,
то я приеду… — сказала княгиня с дрожью в голосе. — Но ты ведь будешь здесь, не правда ли… Ты будешь около меня? Ты мне это обещала…
— Мне страшно слышать от вас
такие речи. Если я вас не упрекаю, если я не требую от вас отчета в поругании моего имени,
то вы должны были молчать
так же, как и я.
Тот не преступник, кто защищает свою честь. Я убил негодяя!..
Несколько дней перед
тем провел он почти в лихорадочном состоянии; несколько ночей без сна. В ночь под роковую субботу он
так же не мог сомкнуть глаз почти до рассвета, но утомленный организм взял свое, и под утро Григорий Александрович забылся тревожным сном.
Мы не будем рассказывать эти, подчас довольно пошлые вариации светских сплетен,
так как все они были далеки от
той истины, которую мы, по праву бытописателя, открыли перед нашими читателями; скажем лишь, что эти толки заняли около месяца, срок громадный для скучающих одним и
тем же известием и жаждущих новизны светских кумушек.
—
То, что ваше сиятельство хочет предпринять,
так серьезно…
Но кроме этой «геены», которая в уме Степана стала представляться для него неизбежной, но с которой он, в силу своей любви к князю, почти примирился, есть и другой суд, суд земной, суд более близкий, суд, который будет вместе с
тем означать, что поручение им неисполнено,
так как если он будет уличен в краже ребенка, права последнего будут восстановлены.
— Князь, как я вам докладывал, изволил приказать украсть, раньше чем его окрестят, чтобы, значит, он его фамилию не носил… Наша холопская доля — что приказано,
то и делать надо… князь-то у нас строг, да и человек сильный… У самой государыни на отличке… Только
так украсть-то несподручно… княгиня тоже молчать не станет… и тоже управу найдет…
так оно и выходит по пословице: «Паны дерутся, а у холопов чубы трясутся».
План Степана Сидоровича относительно подмены ребенка показался ей не только исполним, но и чрезвычайно удобным в
том отношении, что она всегда будет в состоянии возвратить ребенка его матери и раскрыть гнусный поступок князя и его слуги. Для всего этого ей нужно было посоветоваться с сыном, которому она подробно и опишет все происшедшее здесь и сделает
так, как он ей укажет.
«Обширные и дальновидные замечания», о которых говорит Румянцев, вероятнее всего, были
те грандиозные планы восторженного фантазера Потемкина, которые вылились впоследствии в форму знаменитого «греческого проекта», пугавшего
так Европу в прошлом столетии и стоящего еще и теперь перед ней грозным привидением в образе «восточного вопроса».
Он уехал в действующую армию, не расплатившись, да и по приезде снова в Петербург принужден был забирать в долг у
того же Яковкина,
так как денег у него было мало.
Образование мальчик получил,
таким образом, по
тому времени превосходное.
— Все-таки ей надо отвезти капитал… Отдохнешь, да и снова в дорогу… Надо окончательно замазать ей рот, а
то неровен час… Сын ее на хорошей дороге… Пообещай ей ему мое покровительство, это тоже поможет привлечь ее окончательно на нашу сторону.
Вот, братец, в чем состоит дело: у меня есть редкий прыгун;
так как ты очень высок ростом,
то я спорил с ним, что он через тебя не перепрыгнет.
Многие из завсегдатаев хвастали своей близостью с ней, но хитрая гречанка умела
так вести свои дела, что нельзя было отличить хвастовства от правды — она была ровна со всеми при всех, а какова она была наедине знали лишь
те, кто был с нею. Каждый подозревал в другом обманутого соперника, и хвастовство близостью с Калисфенией было осторожно, под пьяную руку, в неопределенной форме.
— Важно
то, что к решению пришел, а там, что будет — Божья воля… По-моему, пусть гибель, чем
так, одно недоумение…
— Что вы, что с вами, вы сошли с ума! — вскрикнула Калисфения Фемистокловна, но крик этот был
так сдержан, что не мог долететь до помещения кондитерской, в которой, кстати сказать, в
то время было немного посетителей.
— Я к
тому, мой друг, — она первый раз назвала его
так нежно, — что хранить дома капитал опасно… Мы с вами
так сошлись, что я думаю, что имею право спросить… подать дружеский совет…
— Что вы, Калисфения Фемистокловна, я
так вам благодарен за участие… Я ведь и сам понимаю, что, живя в комнате от жильцов, нельзя надеяться на особую безопасность, но я принял меры… Если доберутся до моего сундука, он стоит вон там, под кроватью,
то все равно ничего не найдут…
— А если вам интересно,
то после кофею я вам этот секрет покажу… От вас не утаю… может, надумаетесь,
так ничего скрывать уже не придется.
— Я
так не могу! — заупрямился было генерал, но его шутя втащили в воду в мундире и купали до
тех пор, пока не смыли с головы накладку.
Один богатый молодой офицер, одержимый недугом честолюбия, купил за большие деньги у своих товарищей право бессменно провести трое беспокойных суток в приемной князя, часто страдавшего бессонницей и катавшегося иногда в
такое время на простой почтовой телеге
то в Ораниенбаум,
то в Петергоф,
то за тридцать пять верст по шлиссельбургской дороге в Островки, где и поныне возвышаются зубчатые развалины его замка.
Мы говорим «в обществе»,
так как, несмотря на
то, что Калисфения была назначена «камер-юнгферой» к девицам Энгельгардт, она ни одного дня не исполняла эту должность.
— Я, матушка, — говорил он ей, — прошу воззреть на это место (
то есть Севастополь) как на
такое, где слава твоя оригинальная и где ты не делишься ею со своими предшественниками; «тут ты не следуешь по стезям другого».
Тут ясно видно, для чего хан нынешний туркам неприятен: для
того, чтобы он не допустил их через Крым входить к нам,
так сказать, в сердце.
— Да
то, что женщина, которая ихнего брата полюбит, ни в грош ими не ставится; им надо, чтобы играли с ними в любовь, а ежели какая из нашей сестры по глупости да всерьез к ним привяжется, пиши аминь всему делу… Мужчина
такой помыкать начнет, да потом и бросит, как ненужную тряпку… Помни это и люби только самое себя… Чай, если бы он,
такой красивый да статный, не светлейшим бы был, а служил бы у нас в кондитерской, ведь не влюбилась бы в него?..
Андрюша вдруг страшно заметался по постели, открыл свои
так недавно блестящие и веселые глазки, теперь отражавшие вынесенные страдания, но вместе с
тем и какой-то неземной покой.
—
Тем хуже для этих господ, — возразила Екатерина Романовна, — они
так мало уважали самих себя, что взялись за дело, которое выполнить не могли…
«Частная жизнь коронованной особы может и не появляться на страницах истории; но
такой небывалый еще выбор лица для государственной должности непременно подвергнет ее осуждению: сама природа, сотворив княгиню женщиной, в
то же время отказала ей в возможности сделаться директором академии наук. Чувствуя свою неспособность, она сама не захочет быть членом какого-либо ученого общества, даже и в Риме, где можно приобрести это достоинство за несколько дукатов».
— Принять на себя
такую должность, — перебила княгиня, — значило бы с моей стороны поступить против совести. Вот письмо к ее величеству, заключающее в себе решительный отказ. Прочтите, князь, я хочу потом запечатать его и передать в ваши руки с
тем, чтобы завтра поутру вы вручили его государыне.
Если вы непременно хотите остаться при своем намерении, в
таком случае, вот перо, бумага и чернила, — описываемый разговор происходил в кабинете князя, — напишите
то же самое еще раз.
Робко и недоверчиво смотрела провинциальная дикарка на живую, пышную обстановку и не скоро свыклась с
тем положением, в котором она
так неожиданно очутилась.
Приходилось принимать риск на себя,
то есть начать покровительствовать интригам пылкой дочери, но делать это
так, чтобы не только светлейший, но даже комар не подточил носа.
«
Тот товар и хорош, который нарасхват!» —
таким циничным афоризмом подтверждал Григорий Александрович свою мысль.
Наконец, оно обратило внимание правительства на новоприобретенные земли, ободрило жителей и,
так сказать, подготовило
то блистательное и непоколебимое положение, которым эти страны пользуются в настоящее время.
«Я приехала сюда и нашла третью часть
той превосходной конницы, коей существование многие зломыслящие люди отвергали; но я видела сие войско и видела его в
таком совершенстве, до какого никакой корпус не достигал.
После обеда принц Нассау-Зиген подошел к императрице и сказал, что он
так тронут всем виденным, что поцеловал бы ее руку, если бы на
то осмелился.
Из Царского Села: «Друг мой сердечный, Григорий Александрович! Третьего дня окончили мы свое шеститысячеверстное путешествие и с
того часа упражняемся в рассказах о прелестном положении мест вам вверенных губерний и областей, о трудах, успехах, радении, усердии и попечении и порядке, вами устроенных повсюду, и
так, друг мой, разговоры наши, почти непрестанные, замыкают в себе либо прямо, либо сбоку, твое имя, либо твою работу».
«Что Кинбурн осажден неприятелем и уже четверо суток выдержал канонаду, я усмотрела из твоего собственноручного письма; дай Бог его не потерять; ибо всякая потеря неприятна; но положим
так,
то для чего же унывать, а стараться как ни на есть отомстить и брать реванш; империя останется империей и без Кинбурна;
то ли мы брали и потеряли?
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё
так же смирен,
так же глух // И
так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
За что ж виновнее Татьяна? // За
то ль, что в милой простоте // Она не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За
то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что
так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! //
Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в
той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.